Так перешучивались они, угощаясь; а я, приметив, что угощение было подано проще обычного, подумал о том, что, приглашая и принимая мужей мудрых и добродетельных, мы не вводим себя в расходы, а, напротив того, сберегаем и на ненужных приправах, и на привозных умащениях, и на разных лакомствах, и на дорогом вине, — ведь обычно все это у Периандра подавалось так, как подобало и тираннской власти его, и богатству, и [d] положению, а здесь он старался перед такими гостями блеснуть своею простотою и умеренностью.[1511] В самом деле: не говоря уже об остальном, он даже с жены своей снял и скрыл обычное ее убранство, чтобы показать ее гостям в наряде скромном и нероскошном.
5. Нам переменили столы,[1512] Мелисса оделила нас вейками, мы совершили возлияния, и, пока мы это делали, флейтистка поиграла немного нам на флейте, а потом отошла в сторонку. Тогда Ардал, оборотясь к Анахарсису, спросил его, а есть ли у скифов флейтистки?
«У нас и виноград не растет»,[1513] — коротко отозвался Анахарсис. «А боги у скифов есть?» — не отставал Ардал.
«Конечно, есть, — ответил тот, — и они у нас даже человеческий язык [e] понимают. Это ведь эллины, хотя и мнят себя речистей скифов, почему-то думают, что богам приятней звук костей и деревяшек». Эзоп на это откликнулся:
«Посмотрел бы ты, чужеземец, из чего у нас нынче флейты делают!: оленьи кости не берут, а берут ослиные и говорят: «От них звуку больше». Оттого и Клеобулина сочинила загадку о фригийской флейте: «Мертвый осел роговою ногой сокрушает мне ухо». Не диво ли, что осел, самое грубое и бесчувственное животное, кости имеет самые тонкие и самые чуткие к музыке!»
Нилоксен поддержал его:
«Недаром и нас, навкратийцев, попрекают бусирийцы,[1514] что флейты [f] мы делаем из ослиных костей; а у них грехом почитается даже слушать трубный звук, если он похож на ослиный рев, — вы ведь знаете, что осел в Египте — животное презренное, так как [посвящен] Трифону».
6. Тут разговор оборвался, и Периандр, заметив, что Нилоксен хочет заговорить и не решается, начал так:
«Почтенные мои гости, мне всегда нравилось, что города и правители, [151] принимая приходящих к ним, сперва отвечают иноземцам, а потом уже согражданам. Так и теперь я думаю, что наши речи, здешние и привычные, могли бы и повременить, открыв дорогу, как в собрании, речам египетским и царским, с которыми приехал к Бианту наш славный друг Нилоксен, а Биант пожелал их выслушать вместе с нами».
«Конечно, — сказал Биант, — где же и с кем же, как не с вами, уверенней приму я такой вызов? Да и сам царь велел, начавши опрос с меня, обойти им потом и вас всех».
Нилоксен на это вручил ему царскую грамоту, но Биант попросил [b] распечатать ее и прочесть при всех. И вот что там было написано:
«Амасис, царь египетский, Бианту, мудрейшему из эллинов. Со мною соревнуется в мудрости эфиопский царь; и хоть я его во всем превзошел, однако напоследок задал он мне задачу странную и нелепую: выпить море! Если я разрешу ее, то получу от него много деревень и городов; если не разрешу, то должен уступить ему города при Элефантине.[1515] Размысли же об этом и тотчас уведоми меня через Нилоксена. А за это друзьям твоим и согражданам ни в какой нужде не будет от меня отказа в помощи».
Прочитавши это, Биант не замешкался: малое время поразмыслив про [с] себя и малое время потолковав с возлежавшим рядом Клеобулом, спросил он так:
«Что ты говоришь, навкратиец? неужели Амасис, царь над многолюдным народом, владетель столь прекрасной земли, захочет выпить море ради каких-то жалких и негодных деревушек?»
Нилоксен на это только засмеялся:
«А ты вообрази, Биант, что он этого хочет, да подумай о том, что можно сделать».
«Пусть же велит тому эфиопу, — сказал Биант, — запереть все реки, [d] впадающие в море, пока царь его будет пить, — потому что речь ведь шла о том море, которое есть, а не о том, которое прибудет».
На такие Биантовы слова Нилоксен от удовольствия так и бросился к нему, обнял его и поцеловал. Все стали одобрять и хвалить такой ответ, а Хилон сказал:
«Навкратийский гость! пока море не выпито, доплыви, пожалуйста, к Амасису и скажи ему, чтобы не о том он думал, как поглотить столько соленой воды, а о том, как сделать для подданных сладкой свою власть. Биант и в этом искусней всех, и лучшего наставника не надобно; если [e] этому Амасис у него научится, то не потребуется ему и золотого таза для ног,[1516] чтобы вразумить египтян, — все и сами станут любить его и служить его достоинствам, будь он хоть в десять тысяч раз безроднее».
«Что ж! — молвил Периандр. — А теперь достойным образом поднесем царю первины «всем нашим поголовьем», как говорится у Гомера,[1517] так и для него это приношение будет дороже торговых прибылей, и для нас оно обернется всего полезнее».
7. «Тогда, — заявил Хилон, — справедливее всего начинать разговор [f] Солону, потому что не только он годами старше и ложем выше, но и властью владеет наибольшею и наилучшею: он дал законы афинянам».
Услышав это, Нилоксен тихо сказал мне так:
