Такой же хвалы заслуживает и выступление куманской гражданки Ксенокриты против тиранна Аристодема, прозванного Μαλακός — «мягкий», «кроткий» — не по мягкости нрава, как думают иные, а по той [e] причине, что так его называли варвары, когда он,[1627] еще будучи длинноволосым подростком, в военных столкновениях с ними отличался не только смелостью и ловкостью, но и сообразительностью. Благодаря своим дарованиям он был уважаем согражданами и достиг высоких выборных должностей. Он был во главе воинского отряда, посланного на помощь римлянам, теснимым этрусками, которые пытались восстановить царскую власть изгнанного Тарквиния Гордого. Этот поход Аристодема был длительным,[1628] и он использовал его, чтобы, действуя скорее как демагог, чем как военачальник, поблажками всякого рода расположить к себе находившихся под его командованием граждан и убедить их под его водительством свергнуть власть куманского совета и изгнать знатнейших и сильнейших граждан. Так он стал тиранном и дал полную волю своим развратным наклонностям, оскорбляя жен и детей свободных граждан. Передают, что он принуждал мальчиков отпускать длинные волосы и рядиться в золото, а девушек стричься в кружок и носить короткие туники. [262] Влюбившись в дочь изгнанника Ксенокриту, он не вернул отца, чтобы испросить его согласие на брак, а счел, что сожительство с тиранном и без того почетно для девушки и должно вызывать восхищение и зависть у сограждан. Но Ксенокриту ее положение нисколько не восхищало, напротив, она тяготилась этим сожительством без законного выданья и тосковала по утраченной отечеством свободе не меньше, чем открытые враги тиранна, вызывавшие у него ненависть.
Аристодем как–то задумал обвести город рвом — затея не только не вынужденная необходимостью, но и бесполезная и имеющая единственной целью утомить граждан и лишить их досуга: каждому [b] предписывалось поднять ежедневно определенную меру земли. <Среди работающих была женщина, которая положила начало восстанию против тираннии.>[1629] Увидав проходящего мимо Аристодема, она отвернулась и закрыла лицо отворотом туники. Когда Аристодем удалился, над ней стали подшучивать, что она только одного Аристодема стесняется, а на других не обращает внимания, и она со всей серьезностью ответила: «Но ведь Аристодем — единственный мужчина среди куманцев». Эти слова всех задели, а у более благородных совесть пробудила и мысль об освобождении отечества от тираннии. Говорят, что и Ксенокрита, услыхав об этом, сказала, [c] что предпочла бы и сама носить землю в присутствии отца, чем разделять с Аристодемом роскошь и могущество. Все это внушило бодрость защитникам свободы, сплотившимся под главенством Тимотела. А Ксенокрита обеспечила им возможность застигнуть Аристодема без охраны и безоружным, и они не замедлили воспользоваться этим, чтобы прикончить его.[1630]
Так город Кумы получил свободу благодаря доблести двух женщин — одна дала первый толчок к делу освобождения, другая помогла довести его до конца. Ксенокрита отклонила все почести и награды, которые были ей предложены, испросив себе только одно — похоронить [d] тело Аристодема. Это ей предоставили и избрали ее жрицей Деметры, полагая, что это и ей будет подобающей почестью и будет угодно самой богине.[1631]
Есть предание и еще об одной женщине, выдающейся своим разумом и доблестью, — жене Пифея, современника Ксеркса, Пифей, как передают, найдя золотую жилу и ненасытно пристрастившись к извлекаемому из нее богатству, и сам полностью предался добыче золота и сограждан принуждал выкапывать и промывать золото, оставив всякое иное занятие. [e] Такая работа многих погубила, изнурила же всех, и наконец женщины пришли с ветвями просителей к дверям жены Пифея. Она, всячески успокоив их, отпустила по домам, а сама, призвав к себе золотых дел мастеров, которым вполне доверяла, в строгой тайне заказала им изготовить золотые хлебы, печенья, плоды и известные ей любимейшие блюда Пифея, который в это время находился в отъезде. Когда же он вернулся и попросил обедать, она поставила перед ним золотой стол, уставленный всевозможными блюдами, но не съедобными, а золотыми. Пифей сначала [f] очень одобрил эти искусные изображения, но, насытившись их видом, попросил чего–нибудь съестного, а жена подносила ему одно за другим только золотые кушанья. Пифей наконец пришел в раздражение и закричал, что он голоден. Тогда она объяснила: «Ведь ты создал нам изобилие этого материала, и больше у нас ничего нет: забыт всякий опыт и ремесло, [263] никто не возделывает землю, забросив посевы, древонасаждение и сбор всего, чем питает земля, мы копаем ее только в поисках излишнего и бесполезного, изводя этим и самих себя и граждан». Эта речь глубоко подействовала на Пифея, и хотя он не прекратил полностью золотоискание, но все же ограничил его, сохранив его принудительность только для пятой части граждан и предоставив прочим обратиться к ремеслам и земледелию.
