Застывшее эхо полностью

Далее о нарушениях демократических процедур и прав человека отцом корейского экономического рывка можно рассказывать очень долго, однако чудо превращения разоренной и отсталой страны в богатеющую на глазах и передовую состоялось именно при нем. И, что самое удивительное, а для России еще и поучительное, никакой новой Системы генералу не понадобилось. При Ли Сынмане были чэболи – семейные финансово-промышленные корпорации, занимавшиеся всем на свете, – и при Паке Чонхи остались чэболи; при Ли Сынмане от предпринимателей требовалась лояльность – и при Паке Чонхи строптивость отнюдь не поощрялась. Секрет генеральского успеха заключался, по существу, в одном: он действительно желал видеть государство сильным и процветающим, власть была для него не высшей целью, но средством достижения другой, гораздо более высокой цели. Ради которой он был готов рисковать головой и в конце концов ее и впрямь потерял: во время одного из покушений была убита его жена, а сам он 26 октября 1979 года среди очередного политического кризиса был застрелен начальником Центрального разведывательного управления. Можно сказать, прямо на производственном совещании.

В момент гибели Паку Чонхи ненамного перевалило за шестьдесят, но за восемнадцать лет его правления южнокорейская модернизация достигла совершеннолетия. И дальше могла жить и развиваться самостоятельно. Отчего и недовольство его режимом усиливалось не по мере неудач, а по мере успехов: требования политических свобод росли вместе с верой, что теперь-то уж для зажима демократии нет никаких серьезных оправданий.

Никаких экономических Америк генерал и подлинно не открыл. Бедных он заставил не бузить, а работать, богатых же – не воровать и не транжирить, а развивать производство. Государственные и межгосударственные льготные инвестиции и выгодные госзаказы получали те, кто справлялся с пятилетним планом.

Государственное планирование тоже выстраивалось без затей. Поскольку подниматься приходилось с нуля, производить начинали наиболее простые вещи, продавая их туда, где за них платили наиболее дорого, – в богатые развитые страны. Вырученные же средства вкладывались не в зарубежные дворцы и футбольные команды, а в новые технологии и образование, которое позволяло бы населению этими технологиями овладевать.

Для успеха всего-то и требовались люди – могучая кучка держателей власти, всерьез желавшая послужить своей стране. Для нынешних практичных времен это и есть главное чудо.

Либеральные идеологи не раз дивились, почему народ ужасным авторитарным модернизаторам вроде Петра или Сталина прощает если не все, то очень многое, а либеральным всякое лыко ставит в строку. Ответ ясен: если женщина меня не ценит, значит, она испорченная дура, если народ предпочитает тиранов, а не нас, таких гуманных и просвещенных, значит, это нация рабов, обожающая поклоняться убийцам.

Но отчего народ не сложил ни одной песни о Чикатило? Почему в тюрьмах никто не проникается преданностью надзирателям-садистам?

Все разговоры о нации рабов – либеральные самоутешительные сказки: таких наций не бывает. Человек всегда испытывает неприязнь к тем, кому вынужден подчиняться не по доброй воле, и, более того, всегда испытывает тайную или явную ненависть ко всякому, кто внушает ему страх. Люди почитают и охотно повинуются тирану лишь до тех пор, пока видят в нем орудие своих целей. И если какой-то тиран – особенно если не за их счет, а тем более в прошлом – наворотил целую гору подвигов вперемешку с горой ужасов, потомки стараются закрывать глаза на ужасы, ибо воспоминания о подвигах предков укрепляют их экзистенциальную защиту, ослабляют страх собственной ничтожности, а именно ощущение нашей мизерности в мироздании есть главный враг и разрушитель человеческого счастья.

Модернизаторы же, которые не ставят перед народом великих целей, не поддерживают в нем абсолютно необходимое каждому народу ощущение собственной исключительности, но всего лишь предлагают ему уподобиться некоей норме, сделаться в лучшем случае двенадцатым в дюжине лидеров, – они экзистенциальную защиту разрушают. Ибо представление о собственной дюжинности разрушительно как для личности, так и в неизмеримо большей степени для народа. За какие же коврижки народ станет прощать хоть малейшие неудобства планировщикам, которые, перестраивая дом, оставят хозяев без крыши воодушевляющих мечтаний? Пускай страдания не столь уж невыносимы, но зато они вовсе не имеют высокого оправдания. Лишения, вызываемые либеральными преобразованиями, могут быть оправданны только в том случае, если они будут сопровождаться укреплением национальной экзистенциальной крыши.