- Кто вам сказал, что это ребенок, товарищ капитан? – Любезно поинтересовался дядя Федя. – Это солдат! Только очень маленького роста. Возможно, он просто биоробот, специально замаскированный под ребенка. Можете считать его боевым гомункулом*, выведенным в пробирках секретной военной лаборатории.
- Есть считать боевым гомункулом! – Покладисто согласился капитан Ухмылкин.
{прим. Гомункулюс (лат) – человечек. Такое название средневековый алхимик Парацельс дал якобы выращенному им в пробирке искусственному человечку. Про ингредиенты из которых он его делал, в приличном обществе лучше не рассказывать. }*
Среди камышовых курсантов кто-то заржал. Дядя Федя тяжело, как орудийную башню повернул на звук свою голову и уставился туда двумя дулами пустых глаз. Смех тут же прервался.
- Кому-то смешно? – Осведомился дядя Федя. – В Африке, Мазендаране и западной Центроине, вот такие вот дети со старыми Калашниковыми, нас дырявили не хуже больших лбов. Запомните, когда человек может поднять автомат и нажать на спуск, – он уже не ребенок. Он мишень.
Дядя Федя снова повернулся к Ухмылкину, и понизил голос.
- Удели парню особое внимание. Я хочу чтоб ты прогнал его через полевой курс, скоротечный огневой контакт в городских условиях, и рукопашный бой, с применением огнестрельного оружия в качестве подручных средств. Он из наших.
- Ага. – кивнул Ухмылкин. – А... почему он здесь, а не с другими?
- Обстоятельства. Считай, личная просьбой уважаемых людей. Уважишь?
- Сделаю.
- Надрючь его, чтоб он писюн комару на лету мог отстрелить.
- Ну уж... А задатки-то есть?
- Есть, он не чистый лист. Его серьезные люди тренировали. Но нужен полигон и движка.
- Посмотрим, чего они там натренировали. Ты же знаешь, Авдеич, – я как раз чистый лист люблю, мне за другими перерисовывать сложнее.
- Говорю же, серьезные люди. Сам увидишь.
- Ладно, сделаю.
- Добро, – кивнул дядька Федя. – график с ним после занятий обсудишь сам. Его сюда издалека возят. – дядька Федя перестал шептать. – Продолжайте занятия, товарищ капитан.
- Есть продолжать! – Гаркнул Ухмылкин.
Дядька Федя величественно развернулся и поплыл восвояси. Я остался стоять рядом с Ухмылкиным.
- Курсант Гомункулус, – хмуро сказал мне капитан Ухмылкин. – Займите место с другими курсантами.
- Есть занять место! – гавкнул я.
И побежал к скамье.
Раздался тук в дверь, и я оторвался от книги.
- Можно? – Спросил дед. – Он всегда стучал, и всегда спрашивал. Как он говорил, у каждого должно быть свое ощущение личного пространства...
- Ага, – сказал я.
- Что читаешь? – Спросил дед, подойдя к моему столу.
- “Мифы древней Греции”, – показал я ему обложку.
- М-мм... И как оно?
- Банда извращенцев какая-то. – Вздохнул я. – Что боги, что герои. Убивают, насилуют. Кровосмесительствуют...
- Ну, – развел руки дед, – какое время, такие и боги с героями. – Нельзя это мерить современной меркой.
- Да я понимаю...
- Знаешь, – дед присел на мою кровать. – У древних греков было два бога специализировавшихся на войне.
- Ага, – кивнул я. – Арес и Афина.
- Верно, – подтвердил дед. Бога звали Арес, и он считался богом войны бездумно-кровавой, напрасно-жестокой. Это был бог-садист. И была вторая богиня – Афина. Она вроде как считалась покровительницей войны разумной, справедливой, правильно-честной. Да... У Афины было две очень красивых старинных эпиклессы, то есть характерных прозвища. “Паллада”, и “Эгидоносящая”.
- Точно, – я похлопал по обложке. – Постоянно здесь её так называют.
- Знаешь за что она эти прозвища получила? – Спросил дед.
- Нет. А за что?
- Прозвище Паллада она получила за то, что убила великана Палласа, срезала с его него кожу, и натянула ту на свой щит. А эгис – так назывался панцирь Афины из козлиной кожи, на который она прицепила срезанное лицо медузы Горгоны. Так вот и ходила справедливая и разумная богиня – в коже поверженных врагов.
- Ничего себе, – справедливая богиня, – фыркнул я. – Маньячка какая-то. Если она считалась разумной, то каким же должен был быть садист-Арес?
- Не знаю, Мишка... – Развел руками дед. – Наверно можно придумать и что-то похуже, чем сдирать с врага кожу. Может Арес смог. Но скорее всего, у Афины – в исторической перспективе просто оказались лучше “пи-ар менеджеры”. А я рассказал тебе эту байку, чтоб ты запомнил: – не бывает умеренной и разумной войны. На войне люди превращаются в чудовищ. Человечность выгорает, остается только оболочка. И делают эти ходячие оболочки такое... о чем лучше и не знать.
Я задумался.
- Дед. Ведь эта, Медуза. Она была была чудовищем, – сказал я. – Я уже прочел миф о Персее.
- Кто знает кем она была? Мы теперь воспринимаем слово медуза как символ чудовища, – так нам о ней рассказали. Но ведь слово – правильнее оно звучит как медуса – это означает “находящаяся между”.
- Я помню, помню! Греческое меса, и наше русское межа. Медуса – междуя, межданка!..
