Фариом был поражен, увидев на улицах людей, полностью поглощенных своими повседневными делами и хлопотами. Проходили носильщики с кипами хозяйственных товаров на плечах. Купцы сидели на корточках у своих лавок, как ни в чем не бывало. Покупатели и продавцы громко торговались на базарах. Женщины смеялись и беззаботно болтали у своих дверей. И лишь по пышным одеждам в красных, черных и фиолетовых тонах и по странному грубоватому произношению юноша мог отличить жителей Зуль-Бха-Сейра от таких же чужестранцев, как и он сам. Пелена кошмарного мрака начала потихоньку спадать с его сознания, и постепенно, по мере его передвижения по городу, зрелище повседневной жизни, окружавшей его со всех сторон, помогло ему немного умерить свое безумное неистовство и отчаяние. Ничто не могло рассеять ужас его потери и бесславной судьбы, угрожавшей Илейт. Но сейчас с холодной логикой, порожденной печальной необходимостью, Фариом начал обдумывать неразрешимую, на первый взгляд, проблему спасения жены из храма бога-вурдалака.
Он постарался придать своей лихорадочной ходьбе вид праздной прогулки, чтобы никто не мог догадаться о тяжелых мыслях, разрывавших его изнутри. Притворившись, что разглядывает товары продавца мужской одежды, он втянул торговца в разговор о Зуль-Бха-Сейре и его обычаях, задавая такие вопросы, которые не выглядели бы удивительными в устах пришельца из далекой страны. Собеседник попался разговорчивый, и Фариом вскоре узнал расположение храма Мордигиана, стоявшего в самом сердце города. Продавец также рассказал ему, что святилище открыто круглые сутки, и люди свободны входить и выходить за пределы его ограды. Однако у этого бога не было никаких других ритуалов поклонения, кроме некоторых тайных обрядов, проводимых жрецами. Немногие отваживались входить в храм, ибо в городе бытовало убеждение, что любой живущий человек, посягнувший на его тьму, вскоре вернется туда как пища кровожадного бога.
Мордигиан, по всей видимости, в глазах обитателей Зуль-Бха-Сейра выглядел милостивым божеством. Как ни странно, ему не приписывали каких-то определенных личных черт. Он являлся, так сказать, некой безликой силой, сродни природным стихиям — всепоглощающей и очищающей энергией, как, скажем, огонь. Его служители были столь же загадочными; они жили в храме и выходили из него лишь для исполнения своих погребальных обязанностей. Никто не знал, каким образом их нанимали, но многие считали, что среди них были как мужчины, так и женщины, что позволяло сохранять их численность из поколения в поколение, не привлекая сторонние силы. Другие думали, что они вовсе не люди, а группа подземных существ, живших вечно и питавшихся трупами, как и сам бог. Из-за этих верований в последнее время возникла опасная ересь, чьи сторонники утверждали, что бог — выдумка жрецов, которые сами пожирали мертвую плоть. Упомянув об этой ереси, торговец поспешил отречься от нее с праведным негодованием.
Фариом еще некоторое время поболтал с ним на другие темы, а затем продолжил свое движение по городу, пробираясь к храму так прямо, насколько позволяли извилистые улочки. У него не сложилось четкого плана, но он хотел изучить окрестности. Из всего того, что он узнал от торговца одеждой, единственной утешительной подробностью было то, что храм открыт, и всем, кто осмеливался, позволялось входить в него. Однако немногочисленность посетителей могла бы сделать присутствие Фариома в храме подозрительным, а он больше всего желал бы избежать ненужного внимания. С другой стороны, никто, казалось, не слышал о попытках выкрасть мертвое тело из храма — такая наглость не могла бы присниться жителям Зуль-Бха-Сейра и в страшном сне. Самая дерзость его замыслов могла бы в случае удачи отвести от него подозрения и помочь ему спасти Илейт.
Улицы, по которым он шел, плавно спускались вниз и сужались, становясь более темными и извилистыми, чем все те, которые он пересекал раньше. На короткий миг он подумал, что сбился с пути, и чуть было не попросил какого-то прохожего указать ему дорогу. Но тут четверка жрецов Мордигиана, несущих странные, похожие на подстилку носилки из кости и кожаных ремней, вынырнула из узкого переулка прямо перед ним.
На носилках лежало тело девушки, и на мгновение объятый шоком и смятением, заставившими его задрожать, Фариом подумал, что это Илейт. Но взглянув на нее еще раз, он понял, что ошибся. Платье умершей, хотя и скромное, было сшито из какого-то необыкновенного экзотического материала. Ее лицо, такое же бледное, как у Илейт, обрамляли густые кудри, напоминавшие лепестки тяжелых черных маков. Ее красота, теплая и чувственная даже после смерти, отличалась от светлой чистоты Илейт, как роскошная тропическая лилия отличается от скромного нарцисса.
