Затем в неподвижном воздухе разлилось внезапное душистое благоухание, заполнившее хижину, точно хлынувший поток. Это был не смолистый запах хвои, но постоянно усиливавшийся терпкий пряный аромат, полностью чуждый в этом краю и, возможно, несвойственный Земле вообще. Он напомнил мне мирт, сандал и фимиам, и все-таки это был незнакомый запах, пряность казалась божественно чистой, как у запахов, которые, по слухам, сопровождают явление Святого Грааля.
Ошеломленно вдохнув его, размышляя, не стал ли я жертвой какой-то причудливой галлюцинации, я услышал тихую музыку, непостижимым образом связанную с ароматом и неотделимую от него. Звук, напоминающий пение флейт, волшебно нежное, волнующее, сверхъестественное, наполнял комнату и раздавался, казалось, в самых сокровенных уголках моего мозга, как бывает, когда слушаешь шепот моря, приложив к уху раковину.
Я подбежал к двери и настежь распахнул ее, вступив в лазурно-зеленый вечер. Аромат разливался повсюду, он доносился до меня, точно ладан скрытых алтарей, от озера и кедров, он точно исходил от безмолвно горящих звезд над готическими верхушками деревьев и гранитными утесами на севере. Затем, повернувшись к востоку, я увидел таинственный свет, пульсирующий и вращающийся веером широких лучей над холмом.
Свет был скорее приглушенным, чем сверкающим, и я понял, что это не полярное сияние, не сигнальный огонь самолета. Бесцветный, он, казалось, включал в себя намеки на сотни цветов, лежащих вне привычного людям спектра. Лучи походили на спицы полускрытых колес, замедленно вращавшихся, но не изменявших своего положения. Их центр, или ступица, находился где-то за холмом. Внезапно лучи застыли в неподвижности и лишь легонько подрагивали. Я увидел согнутые ветви нескольких громадных можжевельников.
Должно быть, я простоял там целую вечность, изумленно глазея на эту картину, точно деревенщина, увидевший на ярмарке диковину выше его понимания. Я все еще ощущал неземной аромат, но музыка почти стихла после того, как светящееся колесо остановило свой ход, и превратилась в чуть слышные вздохи, точно отголосок шепота в каком-то неведомом далеком мире. Без колебаний, хотя, возможно, в моих умозаключениях отсутствовала какая-либо логика, я связал звук и аромат с этим необъяснимым свечением. Я не мог решить, находилось ли колесо лишь за можжевельником, на скалистой вершине, или же в миллиардах миль где-то в бескрайнем космосе, и мне даже не пришло в голову взобраться на вершину и разобраться в этом вопросе.
Моими чувствами овладели полумистическое удивление и отвлеченное любопытство. Я праздно ждал, не имея понятия о том, сколько прошло времени, пока лучистое колесо снова не начало вращаться. Его движение все ускорялось, и внезапно я перестал различать отдельные лучи-спицы. Я мог видеть лишь кружащийся диск, подобный головокружительно вращающейся луне, которая при этом все же сохраняет свое положение относительно скал и можжевельника. Затем без видимого удаления диск побледнел и растворился в сапфировой темноте. Я больше не слышал отдаленного шепота, напоминавшего пение флейт, и аромат схлынул из долины, точно убегающая волна, оставив после себя неуловимый дух неизвестной пряности.
После того как это явление закончилось, мое удивление обострилось, но я не мог вынести какого-либо заключения относительно его происхождения. Мои знания в области естественных наук, впрочем далеко не полные, не давали правдоподобного объяснения. Охваченный диким волнением, наполовину испуганный, наполовину ликующий, я подспудно ощущал: то, чему я стал свидетелем, вряд ли возможно найти в каталогах, составленных земными наблюдателями.
Это посещение, что бы оно собой ни представляло, привело меня в состояние чрезвычайного нервного возбуждения. Когда мне наконец удалось заснуть, дивный аромат и еле слышная мелодия постоянно повторялись в моих видениях со странной яркостью, точно запечатлевшись в мозгу сильнее, чем обычные чувственные впечатления.
Я встал рано на рассвете, наполненный почти лихорадочным убеждением, что я непременно должен сейчас же посетить восточный холм и разузнать, оставило ли лучистое вращающееся колесо какие-либо осязаемые следы своего приземления. Кое-как позавтракав на скорую руку, я начал восхождение, вооруженный этюдником и карандашами. Это был короткий подъем среди обрушенных валунов, крепких лиственниц и карликовых дубов, которые приняли форму низкого кустарника.
