Закончив последнее бесконечное завывание, шаман бросил Свиток Марлока. Он с ужасом рассматривал себя. Его гладкая миловидная кожа исчезла, взамен нее появилась густая поросль всклокоченных волос. Рыло, помимо прочего, расширилось и вышло за пределы, считавшиеся красивыми у вурмисов, и превратилось в голое хоботное образование. Йехемог истошно завыл, ибо понял, охваченный леденящей душу паникой, что слова, призывающие поклоняться, как Гнофекс, имеют при определенных обстоятельствах значение совершенно буквальное. И когда отвратительные крики шамана подняли из заколдованной дремоты грубых тяжеловесных евнухов, и те ввалились с шумом за блестящий занавес, чтобы обнаружить прокравшегося тайком Гнофекса, корчившегося на грязном волосатом брюхе, издавая кулдыкающие звуки перед улыбчивыми, загадочными и лениво-злобными глазами Тсаттогуа, они отправили вонючего гостя на тот свет. Один из них замешкался с такой анатомической подробностью, отчего наиболее подверженные тошноте читатели будут благодарны за то, что я сдерживаю свое перо от натурального описания.
Теней во дворце Августа было много. С серебряного трона, который почернел намного раньше, чем люди научились вести отсчет времен, с колонн и разрушенной крыши, через проемы разбитых окон они падали и, смешиваясь, создавали многообразные, доныне невиданные узоры. Передвигаясь черными, фантастическими спектрами гибели и опустошения, они постепенно пересекали залы, комнаты и каморки дворца серьезным и едва различимым танцем, а музыкой служили изменчивые движения солнц и лун. Они были длинны и стройны, подобно всем другим теням, возникающим в промежутке между ранним рассветом и закатом снижающегося солнца. Сядьте на корточки и внимательно приглядитесь, как они интенсивны в полнолуние и слабо угасают под увядающей луной; а в межлунной темноте они как бесчисленные языки, скрытые стиснутыми и тихими губами ночи…
Ежедневно в обитель теней и опустошения прибывали паломники, чтобы насыщаться зрелищем серебряного трона, наблюдая тени, которые несли разрушение. Ни король, ни раб не обсуждали последнего посетителя дворца, его прежние обитатели, короли и рабы, были бессильны, подобно неосязаемой темнице столетий. Могилы несчитанных и забытых монархов белели на желтых окольных путях пустыни. Гниение некоторых зашло так далеко, что они всплывали из песков и вглядывались пустыми глазницами черепов в крышку смотрящих вниз небес; другие все еще сохраняли неоскверненную изоляцию смерти и были словно закрытые глаза — лишь миг как мертвы. Но тот, кто наблюдал тени, ползущие от серебряного трона, не замечал ни костей, ни перемещения барханов, что двигались к разрушенным могилам, протягивая к ним невидимые руки, темные от праха королей.
Он был философ, но некому было узнать — из каких земель. И при этом не было никого, чтобы спросить, чем восхищался и какое знание искал он в разрушенном дворце глазами, полными прошлого.
Какие мысли перетекали через его сознание в унисон с перемещением прозрачных теней? Его глаза были стары и грустны от мыслей и мудрости; его борода длинна и бела, она свисала на простую белую одежду.
В течение многих дней он приходил с рассветом и отбывал с закатом; и его тень клонилась рядом с тенью трона и перемещалась вместе с другими. Но однажды он не ушел; и тогда его тень слилась в одно с тенью серебряного трона. Смерть нашла его лежащим слева, там, где он истощался в пыль, которая была точно такой же, как пыль рабов или королей.
Но прилив и отлив теней происходили во дни, которые сменялись перед концом времен; до того, как старый мир, заблудившись с солнцем в странных небесах, должен был потеряться в космической темноте или под влиянием изменившегося противоречивого тяготения обособленно обрушиться в пустоту; его гранитные кости в свете странных солнц должны были отряхнуться от пыли рабов и королей. Полдень был окружен темнотой, и сумерки в глубине дворца смешивались с солнечным светом. Там ничего не менялось, земли были мертвы, только перемешивались устойчивые массы времен. И в настороженной тишине перед наступлением сумерек перемещающиеся тени казались насмешкой над переменами; всего лишь бессмысленная фантасмагория вещей, которые давно исчезли; останки предметов забытого времени.
И теперь солнце медленно темнело в середине небес, некогда обширных, а сейчас большой частью невидимых. И сумерки успокаивали тени во дворце Августа, поскольку сам мир катился вниз к длинной и единственной тени невосполнимого забвения.
