– Я так и полагал: эти господа дипломаты всегда крайне невыносливы в море!
– Но я во всяком случае уверен, что господин де Сен-Фюрси явится весьма ценным помощником для Эдмона Бартеса, которого он уважает и любит, как родного сына.
– Вы так думаете?
– Я ничуть в этом не сомневаюсь!
– В таком случае, тем лучше. А мои четверо шалопаев, научились ли они вливать побольше воды в свое вино – и побольше дрожжей в свои мозги?
– Они все те же, адмирал, то есть люди с золотым сердцем, преданные, честные, достойные состоять в рядах французского флота, во главе которого стоите вы!
Адмирал Ле Хелло, которому были известны подвиги Порника, Данео, Пюжоля и Ланжале и который искренне любил своих моряков, несмотря на то что они подчас бывали и шумливы, и буйны, не мог удержаться от улыбки при воспоминании о некоторых из проделок этих четырех героев.
– Передайте им, – сказал адмирал, – что я горячо буду ходатайствовать за них, – и мы добьемся полного помилования.
– Они очень рассчитывают на ваше заступничество и уверены, что ни один адвокат в мире не мог бы лучше постоять за них, чем вы!
– Этому немало будет содействовать и «Регент»: ведь этот алмаз в ваших руках, не так ли?
– Да… и через несколько дней им снова будут любоваться в Париже!
– Превосходно!.. Вот алмаз, нашедшийся как нельзя более кстати и которому суждено в значительной мере содействовать нашему делу или, вернее, делу наших друзей!
– Я считаю себя счастливым, что мог быть хоть сколько-нибудь полезен в этом деле!
– Успех всегда приходит к людям со смелым умом и закаленной волей, – этим и объясняется то, что вы вернулись не с пустыми руками.
Гастон де Ла Жонкьер почтительно поклонился и собрался было уже совсем уходить, когда адмирал спросил его:
– Кстати, у вас есть китайцы на судне?
– Да, те, которые сопровождали старика Фо и которые обязаны состоять при Кванге.
– В таком случае и Бартес все еще состоит таинственным главой Поклонников Теней?
– Да.
– Мне казалось, что он хотел освободиться от этой власти?
– Он ждет только, когда ему можно будет стать вновь прежним Эдмоном Бартесом.
– А если это не удастся?
– Он останется Квангом!
Обменявшись дружеским рукопожатием с адмиралом Ле Хелло, Гастон де Ла Жонкьер снова сел в шлюпку и вернулся на свой авизо «Лебедь», где подробно передал свой разговор Эдмону Бартесу, который вполне одобрил все, что говорил его друг.
– Готовятся важные события, – сказал он, – и мне подобает самому руководить ими, чтобы подготовить свою месть и добиться моей полной реабилитации!
«Лебедь» в действительности был «Иен», перекрашенный в черный цвет, с оранжевой каймой, плававший теперь под американским флагом.
Но для того чтобы объяснить его принадлежность и его присутствие в Шербуре, надо вернуться немного назад и упомянуть о некоторых событиях, вызвавших это дальнее плавание.
Нетрудно себе представить, какое впечатление на Ланжале произвела исповедь Гроляра, исповедь почти невероятная, но парижанин был человек решительный. – Ну, и каковы же твои намерения? – Я буду продолжать охранять моего сына без его ведома, вплоть до того момента, когда он наконец будет отомщен и восстановлен в своих правах!
– А между тем мы теперь находимся в числе его врагов… или, по крайней мере, содействуем тем, кто травит его, как дикого зверя!
– Не забывай, что если Гроляр не имеет никакой власти, то маркиз де Сен-Фюрси пользуется большим авторитетом и снабжен такими полномочиями, которые позволяют ему при необходимости даже отдавать приказания командующему французской эскадрой!
– Прекрасно! Не следует, однако, допускать неловкости и относиться открыто неодобрительно к этой экспедиции, предпринятой, можно сказать, чуть ли не по нашему настоянию. Это может показаться адмиралу подозрительным.
– В этом-то и беда… Но я все взвешу, обдумаю и, вероятно, найду выход из этого положения для всех нас!
– Я тебе помогу в этом, а пока ответь мне откровенно: намерен ты восстановить свои родительские права по отношению к Эдмону Бартесу?
– К чему? Соглашаясь на обмен, я добровольно отказался от всех своих прав, и Эдмон привык любить и уважать как отца только генерала Бартеса, меня же он никогда не знал, я для него чужой, злодей, преследующий его, человек, которого он ненавидит и презирает, быть может… Кроме того, надо считаться еще с человеческим тщеславием: как ты думаешь – легко будет Эдмону примириться с мыслью, что он сын простого агента полиции, тогда как до сего времени он считал себя сыном славного, родовитого генерала?!
