Да, все это так, и он высказался бы ясно и определенно. К несчастью, он имел дело с людьми своего ремесла, своей профессии, которые нелегко выпускают из рук «громкое дело»! Начальник сыскной полиции и следственный судья поставили ему на вид, что раз половина крупной кражи, пятьсот тысяч франков, найдена в квартире его кассира, он не имеет уже права смотреть на дело так легко. Они привели ему в пример множество подобных случаев, когда честные люди оставались таковыми в течение многих лет, но потом вдруг, в один прекрасный день, оказывались преступниками! Наконец, кто может с уверенностью сказать ему, что подобных проделок с деньгами не случалось уже много раз и прежде в его доме, но так, что все выходило шито-крыто? В таком крупном учреждении, как его банк, разные злоупотребления могут обнаружиться не скоро… И сколько солидных банкирских домов было уже скомпрометировано подобным образом?!
Поколебленный всеми этими доводами, оглушенный громким хором слишком усердных блюстителей общественной нравственности и правды, не желавших выпустить лакомый кусок из своих рук, банкир позволил убедить себя в виновности своего нареченного зятя, и дело последнего было проиграно. Мало того, – он так сумел уверить себя в его виновности, что сам стал уверять в ней других, например, жену, яростно нападая на человека, которого всегда знал как честного и в преступности которого в сущности ничто его не убеждало.
Празднуя снова свое семейное торжество, но будучи далеко не в праздничном настроении, он опять уединился с женой в ту же самую маленькую гостиную, где год назад решал с ней счастье своей дочери, и начал теперь высказывать ей все наболевшее и накипевшее за год в его душе: он был увлечен в дурную сторону людьми, привыкшими видеть всюду обман и преступление, его ослепили и, сильно возбудив его подозрительность, натравили на этого несчастного Эдмона… Но все тогда были кругом в таком же возбуждении, не исключая и самого подсудимого, который, оправдываясь, так резко говорил против него, своего патрона, что надолго оставил неприятное о себе воспоминание.
– Ничего не остается, – сказал он в заключение жене, – как постараться забыть, похоронить это навсегда!
– Если только забвение возможно для нас, – ответила с прежней горечью жена, – мы ведь видим уже, что не дали счастья нашей дочери. Мы дали ей в мужья такого человека, который не способен составить счастье своей жены и который очень скоро сбросил с себя маску! Согласись, что я его разгадала: холодная, честолюбивая, расчетливая натура, и ни капли умения ценить сердечные сокровища Стефании, характера которой он Даже не понимает!
– Надеюсь, по крайней мере, что наш дом в верных руках, – попытался утешить себя старый банкир.
– Кто знает? Ты теперь смотришь за ним и удерживаешь его от излишней наклонности к спекуляциям, на которые он так падок; но когда не станет тебя, – ни я, ни Стефания не будем в состоянии обуздывать его.
– Но я еще не предполагаю так скоро оставить свое место, – возразил банкир.
– Да хранит тебя Бог – не для нас с дочерью, – мы вполне обеспечены во всем, – но для чести дома, который ты основал, и для будущих наших внуков!
В эту минуту вошел камердинер и подал банкиру письмо на подносе.
Тот вскрыл его и, побледнев, передал жене. Письмо заключало в себе несколько строк:
Письмо выскользнуло из рук несчастной женщины к ее ногам, и слезы, которые она с трудом сдерживала, потекли по ее бледным, исхудалым щекам.
– Он грозит нам! – воскликнул Прево-Лемер наполовину с горечью, наполовину с задетым самолюбием. – Чем же может быть опасен нам этот несчастный, живя в качестве преступника там, на этом далеком острове?
– Я не знаю, – отвечала госпожа Прево-Лемер, с глазами, все еще полными слез. – Но он имеет право если не грозить, то по крайней мере жаловаться на свою участь!
На другой день «Petit Journal» поместила на своей четвертой странице следующее не совсем обычное объявление:
