Кахнаваки молчал, и Шеннон была благодарна ему за это. Она не могла вернуться к Джону, несмотря на любовь к нему. Она должна справиться со всем сама, иначе она превратится в сумасшедшую, какой они ее и считают.
Все до смешного просто. Демонические силы перенесли ее в этот век с тяжким бременем знаний о будущем саскуэханноков. Они ведали, что ее примут за сумасшедшую и не станут наказывать. Значит, она не сможет вернуться в свое время. Она оказалась заложницей, посланной в прошлое, чтобы переписать историю, чтобы спасти саскуэханноков. Даже книга, которую она прочла, была предопределена судьбой. Ей предоставлена возможность обмануть смерть. У нее нет выхода. Ее используют бессовестно и бездушно. И Шеннон возмутилась…
И возмущение, и гнев были во спасение. Голова стала ясной. Голос окреп. Шеннон готова бороться против несправедливости своего положения. Она била Кахнаваки кулаками в грудь и зло говорила:
— Меня не смеют использовать таким образом. Что за жизнь? Всегда оказываться в нужное время в нужном месте! Что будет со мной? С моим счастьем? Скажи своему Великому духу, чтобы освободил меня. Я хочу, чтобы меня наказали!
Вождь сжал ей руки и прорычал низким, угрожающим голосом:
— Идем. Кахнаваки накажет тебя.
Шеннон была ошеломлена и не верила своим ушам.
— Что ты сказал? — Она искала глазами Джона Катлера, но того уже нигде не было видно. Даже Герцогиня куда-то исчезла.
Значит, Джон передал ее слова Кахнаваки? Или это всего лишь очередная лазейка? Сможет ли она ускользнуть в XX. век прежде, чем наступит момент истины? Внезапно ей захотелось быть подальше от этого места, этого времени, когда начнется кровавая бойня. Если она не может предотвратить резню — она не осмеливалась даже думать об этом! — ей необходимо быть подальше отсюда. К XX веку последний из саскуэханноков был мертв уже два столетия. Все будет… кончено. Свершившийся факт! И она бессильна помешать этому. Бессильна…
— Да, Кахнаваки, — прошептала Шеннон. — Лиши меня этой безрассудной власти, этих знаний… Накажи меня, хотя я ни в чем не виновата. — Синие глаза умоляюще смотрели в бездонные черные очи вождя. — Твой Великий Дух коварен, как и ты. Он нарушил мой покой, а не я его. Он заставил меня разжигать костры. Он знал, что ты пощадишь меня, потому что я безумна. Он надеялся, я спасу тебя, твой народ, потому что у меня гипертрофированное чувство ответственности. Такой была прежняя Шеннон. Новой Шеннон нужна нормальная жизнь, муж и дети… — Она шла, спотыкаясь, ничего не видя сквозь слезы. Единственный мужчина, который был ей нужен, потерян навсегда.
— Не плачь, — голос Кахнаваки был холоден, как лед. — Идем.
Вождь подвел ее к широкой колоде, толкнул на колени. Шеннон охотно повиновалась. Что бы он не сделал, все к лучшему. Она не могла выйти замуж за Джона Катлера, родить ему красивых детей. В XVII веке у нее не могло быть душевного покоя. Оставалась лишь слабая надежда, что она найдет его в XX столетии. Сейчас она не хотела ничего, только бы освободиться от своей донкихотской миссии…
Кахнаваки привязывал ее руку к колоде тонкими кожаными ремнями. Ремни крепились в глубоких надрезах, сделанных в коре. Наконец, рука надежно привязана к колоде. Такая предосторожность объясняется вовсе не опасением, что Шеннон захочет убежать. Мозг лихорадочно работал, оценивая ситуацию. Страха пока не было. В конце концов, ее наказывают с разрешения Джона Катлера. Значит, — Шеннон надеялась, — опасности для жизни нет.
Джон не осознавал, что после наказания Шеннон навсегда исчезнет из его жизни. Он стремился освободить ее от душевных мук — ее «бреда» — и совсем не понимал, в каком безнадежном положении оказалась Шеннон.
Где же Джон? Ей нужно, чтобы он был рядом. Но не было видно ни его, ни Герцогини, верного друга Джона. Женщины и дети исчезли. Только несколько зрителей с неподвижными лицами наблюдали за происходящим, застыв в непринужденных позах. Кахнаваки вынул короткий нож с черной рукояткой и мягко спросил:
— Ты хочешь, чтобы тебя наказали, Шеннон Клиэри?
Она глубоко вздохнула и кивнула головой. В голове неожиданно пронеслось: интересно, опасность для жизни страшнее, чем боль в руке? Хорошо бы, появился Джон и спас ее от наказания. Как романтично! Но, в таком случае, кара за то, что Шеннон безучастно взирает на гибель целого народа может быть еще страшнее, еще более жестокой.
— Начинай, — ее голос был тих и мягок. — Попрощайся, пожалуйста, за меня с Джоном. Скажи, что я любила его. Выдай за него одну из своих сестер, чтобы он смог забыть меня.
Казалось, Кахнаваки сбит с толку. Он смотрел поверх головы Шеннон, и она поняла, что подошел Джон Катлер. Шеннон не взглянула не него, опасаясь не выдержать и отменить свое решение.
— Накажи меня, Кахнаваки. Я дважды разжигала костер на священной земле. Выполни свой долг, — и, чтобы успокоить Джона, добавила: — Я не боюсь. Я заслуживаю кары и хочу ее.
«Прощай, любовь моя, — подумала Шеннон, и тихо заплакала. — Я бы все отдала за единственный поцелуй, за объятие, если бы только моя жизнь… принадлежала мне…»
