- Мир поначалу был пуст, - серьезно возразил Челленджер. - По законам, которые в сути своей остаются вне нашего постижения, он населился людьми. Почему не повториться вновь тому же процессу?
- Дорогой мой Челленджер, неужели вы верите тому, что говорите?
- Не в моих привычках, профессор Саммерли, высказывать положения, в которые я сам не верю. Мое замечание самое обыденное. - Его косматая борода стала торчком, глаза сощурились.
- Вы как жили упрямым догматиком, так и умрете! - усмехнулся Саммерли.
- А вы, сэр, прожили всю жизнь лишенным воображения педантом, и теперь у вас нет надежды пробиться к чему-то более высокому.
- Зато вас даже самые злые критики не обвинят в недостатке воображения, - отпарировал Саммерли.
- Честное слово, - вмешался лорд Джон, - вы оба верны себе до конца! Последний глоток кислорода готовы потратить на препирательство. Какое нам дело, возродятся люди или нет? Если и да, то уж, наверно, не в наше время.
- Это замечание, сэр, выдает вашу крайнюю ограниченность, - строго сказал Челленджер. - Мысль истинного ученого не остается привязанной к тем условиям времени и пространства, в какие он поставлен. Она воздвигает свою обсерваторию на пограничной черте настоящего, отделяющей бесконечность прошлого от бесконечности будущего. С этого надежного поста она делает вылазки к началу и концу всего сущего. Вы скажете: а смерть? Отвечу: научная мысль умирает на посту, работая нормально и методично до самого конца. Она не останавливается на такой мелочи, как ее собственный физический распад, пренебрегая им в той же мере, как и всеми вообще ограничениями в нашем материальном пространстве. Разве я не прав, профессор Саммерли?
Саммерли не слишком любезно выразил свое согласие.
- До известных пределов, - пробурчал он, - я разделяю ваше мнение.
Челленджер продолжал:
- Идеальный научный ум - я говорю в третьем лице, чтобы не показаться слишком самонадеянным, - идеальный научный ум способен решать тот или другой отвлеченный вопрос в промежуток времени от падения своего обладателя с воздушного шара до мгновения, когда он коснется земли. Только такие люди достойны составить когорту покорителей природы и хранителей истины.
- Похоже, на этот раз победа осталась за природой, - сказал лорд Джон, не отводя глаз от окна. - Я не раз читал в газетных передовицах, будто вы, господа ученые, управляете природой; но она, оказывается, умеет дать сдачи.
- Это только временный отпор, - убежденно ответил Челленджер. - Несколько миллионов лет - что они значат в великом круговороте времени? Растительный мир, как видите, выжил. Взгляните на листву этого явора. Птицы мертвы, но дерево стоит зеленое. Из растительной жизни в прудах и болотах возникнут со временем микроскопические комочки ползучей слизи - пионеры той великой армии жизни, в которой мы пятеро в этот час несем небывалую службу, составляя ее арьергард. Низшая форма жизни, раз возникнув, неизбежно ведет в конце концов к появлению человека, как неизбежно вырастает дуб из желудя. Колесо эволюции сделает еще один оборот.
- А яд? - спросил я. - Не убьет он жизнь на корню?
- Яд, возможно, образует лишь известный слой или пласт эфира - тлетворный Гольфстрим в могучем океане, по которому мы плывем. Или может выработаться известная невосприимчивость, и жизнь приспособится к новым условиям. Если мы пятеро при сравнительно небольшом избытке кислорода в крови способны выдержать отравление, это значит, что животной жизни не потребуется больших органических изменений для победы над ядом.
Дымившийся за деревьями дом вспыхнул костром. Высоко взвились в воздухе языки пламени.
- Ужас! - прошептал лорд Джон.
Я впервые увидел его по-настоящему взволнованным.
- В сущности, не все ли равно? - сказал я. - Земля мертва. А кремация, по-моему, наилучший способ похорон.
- Если огонь перекинется на наш дом, нам сразу крышка!
- Я предусмотрел эту опасность, - сказал Челленджер, - и просил жену принять предохранительные меры.
- Все сделано, милый. Пожар нас не заденет. Но у меня опять стучит в висках. Какой тяжелый воздух!
- Сейчас мы его освежим, - сказал Челленджер. И наклонился над своим кислородным баллоном. - Этот уже почти пуст, - объявил он. - Нам его хватило на три с половиной часа. Сейчас около восьми. Мы свободно протянем ночь. Я жду конца часам к девяти утра. Мы увидим еще один рассвет, и он будет безраздельно нашим.
Он отвернул кран на своем втором баллоне и на полминуты открыл фрамугу над дверью. Когда воздух стал заметно свежей, но вместе с тем острее стало сказываться на нас отравление, он поспешил захлопнуть ее.
