Наступает момент, когда даже самый благопристойный английский джентльмен хочет пережить настоящее приключение, ощутить соленый морской ветер, вдохнуть воздух далеких, экзотических стран, покорить сердце таинственной незнакомки…Вот и Уильяму Дерсли, преуспевающему молодому человеку, пришла пора покинуть свой городок и отправиться на поиски таинственного острова, который якобы открыл где-то в Южных морях его эксцентричный дядюшка.Вместе с ним под парусом выходит суровый морской волк, скучающий бизнесмен и прекрасная американка…Так начинается один из самых увлекательных и остроумных романов Джона Бойнтона Пристли.
Во вторник вечером в гостях у Уильяма, по обыкновению, сидел его приятель Гринлоу из Бантингемской грамматической школы.
— Ну что, сыграем? — спросил Уильям, затушив окурок в кофейной чашке.
Гринлоу кивнул с важным видом.
— Сыграем партейку.
Гринлоу говорил так почти всегда. Четыре вторника из пяти он коротал вечера у Уильяма в Айви-Лодже и неизменно произносил: «Сыграем партейку». Наверное, дурацкие присказки помогали ему отвести душу и отвлечься после целого дня в школе, поэтому он мог часами повторять бородатые шутки и переиначенные цитаты. Однако шутом Гринлоу не был — внушительный, умудренный опытом учитель лет пятидесяти, из тех очкастых, бровастых, прокуренных, которым на роду написано преподавать математику и жить бобылем. С Уильямом его связывала давняя крепкая дружба.
— Пойдем в кабинет, — предложил Уильям, — там камин.
— Веди, Макдуф, — согласился Гринлоу.
В кабинете царил уютный беспорядок. Небольшую комнату с высоким потолком захламляли старые книги, альбомы, бювары, подшивки квитанций, засушенные бабочки в рамках, геологические образцы и прочая околонаучная атрибутика, подтверждающая принадлежность отца Уильяма, Джона Дерсли, к Суффолкскому естественноисторическому обществу. Сорок лет в этом тесном кабинете Джон Дерсли подбивал счета, выписывал чеки, тешил научное любопытство, читал приключенческие романы Райдера Хаггарда… Засушенные бабочки его пережили. Уильяму, оказавшемуся теперь единоличным хозяином дома, даже в голову не приходило вынести все это из кабинета. В комнате витал дух отца, который, стоило взять в руки очередной булыжник, восклицал в тревоге: «Уильям, сынок, что ты делаешь? Положи, положи обратно!» И Уильям оставлял все как есть. У лукаво подмигивающего камина едва хватало места для двух старых кожаных кресел, шахматного столика и еще одного, под виски и табак. Зато здесь было уютно играть в шахматы, особенно промозглыми зимними вечерами, когда отблески каминного огня плясали на краю стола, залитого светом газовой лампы, а ветер и дождь трепали разросшийся за окном плющ.
— Сегодня, Уильям, — заявил Гринлоу, расставляя фигуры, — я разобью тебя наголову. Напомни-ка, кто выиграл в прошлый раз?
— Ты. Запамятовал? Вымотал мне всю душу своим нудным эндшпилем.
— Да, теперь припоминаю, взял твоего короля измором. Усидчивости тебе не хватает, Уильям, вот в чем беда. — Гринлоу закурил трубку. — «Победу не умеет человек держать в руках, но мы достигнем большего — ее заслужим». Никакой у тебя усидчивости, Уильям.
У самого Гринлоу усидчивости было хоть отбавляй, поэтому он спокойно и методично загонял Уильяма в угол, отражая все его остроумные, рискованные ходы.
— Да, — в который раз признал Уильям, — меня утомляет затянутая игра. На этом ты, Гринлоу, и выезжаешь. А я люблю добавить остроты, приключений.
Гринлоу покачал окутанной дымом головой, слегка напоминая добродушного моржа на туманном берегу.
— Для сорокалетнего… Хотя постой, тебе ведь нет сорока?
— Увы, еще как есть! — вздохнул Уильям, которому никто не дал бы его возраста. Худощавый и темноволосый, он выглядел на удивление молодо, словно его в двадцать пять законсервировали.
— Если тебе сорок, то мне все сто. Но я не о том. Какие могут быть приключения в шахматах?
— Могут. У меня могут. Потому я шахматы и люблю.
— В этой игре, — подчеркнул Гринлоу, словно не слыша Уильяма, — приключений не бывает. С таким же успехом можно ждать приключений в математике.
— Математика — другое дело. А шахматы живые. Короли, ферзи, слоны, кони — все по-настоящему, все сражаются не на жизнь, а на смерть.
— Это просто фигуры. Названия условны, главное — ходы и правила. Наверняка в других языках у них и названия другие, и форма может меняться. А если тебе охота искать приключений на шахматной доске, то понятно теперь, почему ты все время проигрываешь. Я же придерживаюсь математического подхода, — заключил Гринлоу, хотя на самом деле никаких подходов не искал.
— Кстати, в школьные годы, — проговорил Уильям с ностальгией, — у меня каждая цифра обладала своим характером. Пятерка — вертлявая проныра. Семерка — благообразная, мечтательная, довольно набожная. Восьмерка — забияка. До сих пор помню.
Гринлоу застонал.
— Сдается мне, кое-кто из нынешних моих четвероклассников мыслит так же. На самом деле, Уильям, приключений не стоит искать нигде. Это неправильный подход к жизни, и уж кому, как не тебе, это знать.
— Почему же?
— Как-нибудь в другой раз. Сейчас нам нужен, как говорится, опрятный очаг и строгое соблюдение правил. — Он потянулся к пешке. — Предлагаю разыграть знаменитый гамбит Гринлоу.
— Ну, еще бы. — Уильям улыбнулся и, по заведенному порядку, сделал ход конем.
