– Дамы и господа! Говорит капитан корабля. Время девять тридцать вечера. Через минуту в зрительном зале начнется викторина для новобрачных. В десять часов приглашаем вас в казино на турнир по техасскому холдему. В десять тридцать в Голубой комнате всех желающих ждет бинго. В помещении библиотеки для вас открыт бесплатный суши-бар. На море еще неспокойно, но радар показывает, что по ходу нашего движения чистое небо. Потерпите еще немного, вскоре полоса ненастья останется позади. Благодарю вас за то, что выбрали «Элейшн».
Дэвид пошел наугад. Повернув за угол, он услышал шум голосов. Оказалось, он был в двух шагах от эпицентра ночной жизни теплохода. Пассажиры бродили по магазинчикам и барам, пили и фотографировались. Ни на что особенно не надеясь, он направился в библиотеку. Элизабет сидела за столиком, глядя через иллюминатор в штормовое небо.
Она даже не подняла на него глаз, когда он подошел. На коленях у нее стояла тарелка суши.
– Не могу, – сказала Элизабет и покачала головой.
Внутри у Дэвида все сжалось.
– Мы женаты всего неделю, – сказал он. – Первые дни все молодожены чувствуют себя странно, это нормально. Может, я на тебя слишком давлю? Мне сбавить обороты? Я ведь пока только учусь. Прости, если…
Элизабет взглянула на него с недоумением, затем улыбнулась и приподняла зажатые в руке палочки для еды.
– Не могу есть этими штуками. Ни разу в жизни не ела палочками. А вилок у них нет. Я специально спросила – говорят, нет, и все тут.
– Смотри, – сказал Дэвид, забирая у нее палочки. Ловким движением он сложил их в виде пинцета. Нижняя оставалась неподвижной, а верхняя, подчиняясь нажиму пальцев, поднималась и опускалась. – Это совсем не сложно. Надо только потренироваться.
Элизабет взяла в руку палочки, и Дэвид помог ей правильно сложить их. Не без труда, но ей удалось поднести ко рту ломтик суши. Маленькая победа мгновенно приободрила ее.
– Вот видишь, всего-то и делов! – сказал Дэвид.
– Правда! – согласилась она.
Через три дня они отважились сходить в буфет, а потом – на залитую солнцем главную палубу. Деревянный пол приятно обжигал ступни. Вечером, уединившись на балконе в кормовой части, они наблюдали, как медленно погружается в море солнце, на глазах превращаясь в жидкий огонь. Водная гладь серебрилась в свете восьмидесяти восьми созвездий, вспениваясь в кильватере «Элейшна», спешащего к берегам Белиза. Дэвид чувствовал под ногами ровный гул винтов. И в нем слышалось имя Элизабет.
Дэвид предложил ей что-нибудь выпить и повел к ближайшему бару. В тесном зале стоял сверкающий белый рояль, рядом располагалась барная стойка с двумя десятками обитых кожей табуретов. За роялем сидел светловолосый курчавый юноша и с увлеченным видом играл «Пианиста» Билли Джоэла. Дэвид и Элизабет устроились у стойки, подальше от веселой компании девушек-хохотушек, и заказали двойной «Май Тай».
По стойке были разбросаны нарядные нотные сборники, и пианист, закончив пьесу, кивнул на них. Элизабет полистала ноты.
– Фу, ну и фигня! Может, «Десперадо»? или «Маленькую танцовщицу»?
– Да-а-а, точно! – завопила одна из девушек. – Давайте «Танцовщицу»!
Но подруги подняли ее на смех и, переговорив с пианистом – тот отвечал с выраженным австрийским акцентом, – упросили исполнить их любимую песню. Тот, подмигнув, бойко заиграл весьма интересную аранжировку «Делайлы». Дэвид терпеть не мог эту композицию, но теперь был готов пересмотреть свои взгляды.
Элизабет тем временем выудила из стопки нотных тетрадей белую папку. На ней черным фломастером было выведено одно-единственное слово: «Рахманинов». Внутри лежали отксерокопированные ноты концерта № 3.
– То, что надо, – сказала Элизабет.
Для Дэвида, чье знакомство с нотной грамотой ограничивалось недолгим опытом игры на рожке на уроках музыки в начальной школе, эта партитура была не понятнее картины абстракциониста. Сумасшедшее нагромождение шестнадцатых и диезов, смена ключей и россыпь стаккато – смотреть страшно. Любитель Джоэла и Eagles вряд ли одолеет больше страницы. Не хватит ни опыта, ни таланта, ни темперамента.
– Проверка на вшивость, – сказала Элизабет.
– Брось, ну что ты такая злая?
– Я не злая. Я честная. Эти дуры думают, он виртуоз. А я подозреваю, что он, кроме сраного рока, в жизни ничего не играл.
Дэвид сделал еще глоток «Май Тай», оперся локтями о стойку и в ожидании шокирующего разоблачения принялся помешивать лед в стакане коктейльным зонтиком. Наконец пианист доиграл последнюю ноту, и Элизабет, не дожидаясь, пока девицы закажут еще какого-нибудь Джона Майера, протянула ему папку.
Он взял ее не глядя, но, когда понял, что держит в руках, замер. Глаза его засветились узнаванием и тут же – смесью тоски и чувственного наслаждения
– Спасибо, – после долгого молчания произнес музыкант.
Он смахнул с папки пыль, раскрыл и поставил перед собой на пюпитр.
Хохотушки притихли и уставились на него с некоторой опаской.
Пианист просто сидел, уставившись в ноты.
Элизабет громко хмыкнула. Дэвид ждал.
Юноша сделал глубокий вдох. Медленный выдох.
Он ждал, когда музыка позовет его. И это случилось.
