Он подумал о Рональде Маллетте – физике, у которого давным-давно брал интервью для «Индепендент». Маллетт рассказывал о так называемом парадоксе Зенона, забавной – но и пугающей – головоломке. Если объект падает, он должен сначала преодолеть половину пути до земли, затем половину пути от этой точки до земли, затем половину пути от следующей точки до земли, еще половину и еще… Реально ли сейчас добраться до пола? Или он будет преодолевать эти половины до бесконечности? Это для Дэвида уже не имело значения. Он потерял сознание задолго до того, как рухнул на пол. Его разум унесло новой бурей, вызванной нехваткой ривертина. Электрические импульсы взобрались по его мозговому стволу, охватили кору больших полушарий, поглотили сознание и отправили Дэвида в страну воспоминаний, с годами утерянных. Ломка их легко восстановила.
Он опять падал, но уже медленней. Теперь он был под одеялом на кровати, где спал рядом с отцом. Сколько ему было? Три, четыре года? После развода. Кокон одеяла удерживал его, когда он почти скатился с кровати и повис над самым полом. Отец спал крепким сном человека, отработавшего две смены. Дэвид вдыхал горькую вонь «Пабста», заменявшего отцу ужин, и удивлялся, почему он сам никогда не пьет это пиво, ведь он всегда любил его запах. Он слышал, как дышит отец – гораздо реже, чем маленький Дэвид. Иногда казалось, отец совсем не дышит, и это пугало сына. Кроме отца, у него никого не осталось. Мать уехала. Теперь она была неизвестно где. Временами они виделись, но промежутки между этими встречами были для него бесконечно долгими. Отец не может умереть и оставить его одного. Пожалуйста, пожалуйста! И отец снова задышал. И всегда так будет, успокаивался он. Сейчас ему тридцать четыре, а не три года, и отец жив-здоров. Это было воспоминание, не сон. Но похоже на сон. В одеяле было уютно. Он хотел бы там и остаться.
Но вот он на заднем сиденье в «фольксвагене», в желтой машине, которую мама называла «жуком».
– Держи голову пониже, Дэйви, – говорит она, такая стройная, красивая, черноглазая. Она сидит рядом, придерживая его одной рукой. Ее волосы спадают на плечи поверх кожаной куртки. За рулем дядя Айра. В машине пахнет марихуаной. Его только что похитили прямо с бабушкиного двора.
– Мы везем тебя домой, Дэйви, – сказал дядя Айра. – Не плачь.
Но он плакал. Захлебывался в плаче. Он хотел остаться с папой. Тот на работе и даже не знает, что его увезли! А что, если папа придет домой, а Дэвида там не будет, и папа подумает, что у него и не было сына? Или не будет знать, как его найти? Пожалуйста, отвезите меня обратно!
– Не плачь, лапушка, – сказала мама. Но сама тоже плакала.
Колледж. Первый теплый весенний день. 4 мая, Кентский университет. Дэвид стоит в почетном карауле на парковке Прентис-холла, там, где в 1970 году национальная гвардия Огайо стреляла и убила Уильяма Шредера. Через час Дэвида сменит другой участник специального подразделения имени 4 мая. В задумчивом молчании проходят бывшие выпускники, ежегодно совершающие сюда паломничество, некоторые с детьми.
– Что он делает, папа? – спросила маленькая рыжая девочка.
– Он отдает почести Биллу, – ответил мужчина. – Стоит на месте его гибели. Билл был моим другом. Я тебе о нем рассказывал.
– Это так грустно, – сказала она.
– Да. Пошли, Кэти, я хочу найти свое старое общежитие.
И вновь возникло ощущение, что его куда-то тащит, относит назад сильным ветром. Может, так чувствует себя человек с травмой мозга? Это и есть то, про что говорят: «Вся жизнь промелькнула перед моими глазами»?
«Может, я умер?» – подумал Дэвид. А потом подумал – а существует ли вообще смерть?
– Я тебя ненавижу, – сказал он своей мачехе на кухне, оклеенной желтыми обоями.
– Я тебя люблю, – прошептала Элизабет ему в ухо. В его старой машине пахло маслом и кожаной обивкой.
– Я тебя люблю, – сказал отец, держа его на руках.
– Ненавижу тебя, – сказал Райли Тримбл, когда двое полицейских выводили его из здания суда. – Смертельно ненавижу.
Он в постели. Солнце пробивается сквозь темные шторы. В комнате темно. Рядом с ним кто-то есть.
– Элизабет, – прошептал он.
Дэвид потянулся к ней и понял, что рука его слушается. Он больше не был заточен внутри собственного тела. Похоже, он может управлять своим воспоминанием. Значит, это не воспоминание, а сон?
Его рука легла на ее тело под простыней. Кожа у нее была теплая и живая, нежная, покрытая легким восхитительным пушком. Она повернулась к нему, и он увидел в полумраке ее очертания. Он притянул ее к себе и поцеловал. Мягко. Потом сильнее. Ее губы раскрылись, язык устремился к языку. Он взобрался на нее, и она обхватила его ногами.
– Я соскучился по тебе, – сказал он. – Боже, как я по тебе соскучился.
– А я по тебе, – ответила она и направила в себя его затвердевший член. С первым его толчком она застонала.
– Элизабет, – шептал он.
Вдруг она перестала извиваться под ним.
– Что?
Это не ее голос, не Элизабет.
– Что? – сказал он.
Рука протянулась к тумбочке и включила лампу.
На него с тревогой смотрела обнаженная Кэти.
