– Да знают и они, знают! – словно отгадав мысли Димки, говорит Инквизитор и ладошками своими чертит в воздухе круги и овалы, изображающие огромные запасы знаний у профессора. – Но одно дело вещать с кафедры, другое – болтать с одиноким студентом, без третьего-лишнего. Да и кто беседует-то с тобой? Одинокий старикашка, одичавший от антабуса.
Он смеется мелким козьим – или бесовским? – смехом.
– Так что ты не очень горюй, Студент, если тебя и выгнали. Ведь случилось что-то сегодня, а, случилось?
Димка хмурится. Не любит он издевки и подтруниванья Инквизитора. Никогда не понять, в чем он серьезен, в чем нет.
– А я ведь тоже однажды… в некий день, представьте, оставил альма-матер, – шепчет Димке на ухо старик. – И не очень давно. И, самое удивительное, не жалею нисколько.
– Как это – не очень давно? – недоумевает Димка. Для его летящих восемнадцати лет возраст у старика библейский, и учиться он должен был чуть ли не во времена Ломоносова. Но Инквизитор довольно похохатывает, хлопает в ладоши радостно:
– Ах, Студент, логику надо внимательно изучать. Силлогизм ошибочный строишь! Кто у вас там логику читает? Если я оставил университет, стало быть, полагаешь, был студентом. А если доцентом? И выше, а?
Он подмигивает Димке, весь морщится от смеха, оглядывается.
– И вот тогда-то выяснилось, – шепчет он, склонясь к Димке и хватая его за рукав сухими цепкими пальчиками, – что мне надо многому учиться… и я стал. Лучше б, конечио, как товарищ Горький – в юности, в детстве. Но детство мое выдалось абажурное,теплое, а потом – сразу на кафедру полез. Учить других. Ах, Студент, ты вот пишешь – может и получится что-нибудь, но ты мой опыт учти. Жизни не бойся. Опасная штука жизнь, очень опасная, да ведь другой настоящей школы нет.
«Не бойся, – думает Димка. – Это хорошо говорить, когда уже все прошел, когда сидишь в шалмане и наслаждаешься беседой. А как мне сейчас не бояться?» Он вздрагивает от хлопка двери озирается: вышел кто-то из рыночных да ворвались, как всегда шумя и споря, Яшка с Биллиардистом. Это у них дружба такая лютая – впору разнимать. А Инквизитор, продолжая ноготком вести по самому больному, не догадываясь о положении Димки, все толкует тоненьким своим голоском:
– Да ведь если тебя по-настоящему не било, не ломало, что поймешь-то, а? Человек тянется к покою, абажуру, к литерному пайку, это понятно, это извинительно и славно, да ведь кожа толстеет от покой, от тепла…
Он по– детски как-то всхлипывает, вытирает пальцами нос.
– А ведь я из страха оставил свою кафедру. Именно ради покоя, именно! Потому что, в сущности, здесь, – он обводит ладошкой шалман, – здесь покой. Иллюзорный, конечно.
– Как это из страха? – перебивает его Димка. Перед кем?
