Он впервые почувствовал, что это тупик. Никогда до этого разговора она не говорила, что мучается, что у неё столько страхов и что ей элементарно неудобно находиться с людьми, у которых есть дети. Проехала мать с коляской – живой укор и колотая рана в сердце Магды, прошла беременная – и настроение испорчено на неделю, с детской площадки доносится детский смех – новая травма и новое раздражение. Раньше нервные срывы наступали раз в месяц в определённые дни, и он мог их предсказывать, анализируя женский календарь. Теперь раздражение уже не поддавалось контролю: это была нескончаемая депрессия, постоянные провокации и скандалы. Само общение было затруднительным, каждый раз он ждал какого-то подвоха, а диалог напоминал хождение по минному полю. В конце концов всё неизбежно заканчивалось взрывом.
В ресторан торопливо, озираясь на официантов, зашёл молодой человек с холщовой сумкой через плечо и странным, загнанным выражением на лице. Он ловко выуживал из сумки зажигалку с ажурной инкрустацией на боку и крохотную ламинированную карточку, на которой было написано: «Я глухонемой, приобретая этот сувенир, Вы помогаете мне».
Хоакин взял зажигалку и нажал на клавишу. Из отверстия вырвалось мощное фиолетово-оранжевое пламя. Он отыскал монету и положил на стол.
– Ты же не куришь?
– Для брата, – сказал он Магде.
Глухонемой вернулся, радостно схватил монету, поклонился в пояс и побежал по другим столам. Хоакин заметил, что на других столах урожая не было. Ему стало приятно, оттого, что он совершил доброе дело.
Пришёл официант и поменял тарелки, специальной лопаткой сгрёб хлебные крошки и стряхнул их с белоснежной скатерти. Хоакин следил за его движениями, сожалея, что нет такого инструмента, чтоб так же ловко и безболезненно очистить жизненный путь человека, его душу и его мысли.
Когда официант отошёл, он собрал все остатки дипломатической хитрости в кучу, протянул руку, накрыл ею руку Магды и, дождавшись, чтоб она подняла на него взгляд, сказал:
– Магда! Мы достойны обычного человеческого счастья. Понимаешь, обычного. Такого, как у всех. Мы ничуть не хуже. И у нас должны быть нормальные здоровые дети, такие же, как у моих братьев. Я не собираюсь всю свою жизнь добровольно посвятить выхаживанию неизлечимо больного ребёнка! Одно дело, если бы это случилось естественным образом! Но совершенно другое – осуществить осознанный выбор и пойти на это самому. Это совсем другое! У нас всегда есть выбор.
– Это у тебя есть выбор, я же просто хочу детей, – еле слышно возразила она и громко добавила подошедшему к столу официанту: – Каталонский крем на десерт, пожалуйста, и натуральный кортадо»[26].
Евдокия имела привычку подниматься по будильнику, точнее говоря, просыпалась она за десять минут, слыша тот почти неуловимый щелчок, который производил часовой механизм, готовясь к трезвону. Но, в отличие от большинства людей, будильник она не отключала, а давала ему разразиться на весь дом противным звуком, который разрезал уши и пространство спальни пополам, вбивая в ещё нежную сонную голову очумелое настроение серого будня. Позавтракав наспех бутербродами с сыром и выпив чаю, Евдокия Александровна, наскоро умывшись (умываться она не любила, так как при этом приходилось лавировать между бородавками и смотреться в зеркало, чего она по причине своей внешности терпеть не могла), причёсывалась и укладывала на голове двухэтажный скворечник, что-то вплетая и расплетая, вставляя в мякоть волос длиннющие шпильки, которые чудом удерживали на голове эту конструкцию её собственной фантазии. Она спешила на работу так, словно считала, что может разразиться революция, и её свергнут с трона.
Наступили тяжёлые времена. Вся страна проваливалась в яму начала девяностых, райцентры стали мелеть, закрывалось производство. Люди стали переезжать в столицы и крупные города в поисках заработка и лёгкой жизни. Детей стали бросать ещё больше, так как от бедности вся страна окунулась в беспробудное пьянство. В эти моменты и Евдокию Александровну, и воспиталок спасало то, что детдом каким-то чудом исправно снабжали продуктами, хоть и возникали некоторые досадные перебои, но в целом, у них всегда были хлеб, мясо, сахар, молоко и картофель, чего было почти не найти на прилавках райцентра. Все воспиталки и Евдокия тащили домой большие пакеты с едой. Значение и должность Евдокии на фоне общей бедности возросли. Она могла себе позволить нормально питаться, что по тем временам уже было достижением.
