Она рвала из-под ребер сердце, служа революции — и не добилась ничего. Сострадание к людям побудило ее переступить через себя и предать революцию — и снова она не добилась ничего. Теперь она смертельно устала от всего, во что прежде так свято верила. От классовой борьбы и всеобщего счастья, от диктатуры пролетариата и партийной демократии, от революционного террора и создания нового человека. От необходимости быть субъектом исторического процесса. От идей, ведущих в рай, и от идей, ведущих в ад. Довольно с нее!
Саша сознавала, что это малодушие, предательство, дезертирство. Товарищи осудят ее и будут в своем праве. Но неужто она обязана вечно делать то, чего хотят от нее другие? Разве она мало старалась, разве мало работала, сражалась, приносила жертвы? Каждая следующая попытка оборачивалась еще большей катастрофой, чем предыдущая. Все, что она делала, вело только к новым поражениям и смертям. Она наломала дров — адским печам на век топлива хватит, но неужели она еще недостаточно наказана? Саша чувствовала себя сельдью, фаршированной собственными потрохами.
Физически она поправилась быстро, на ней все всегда заживало, как на дворняге. Тело восстановилось, боль ушла, мышцы работали как должно. Постепенно Саша привыкла, что на левой руке у нее теперь три пальца, и уже реже роняла то, что пыталась удержать.
Здесь у нее было все — мягкая постель, сколько угодно прекрасной еды, роскошные вещи. Однако в каком-то плане теперь стало хуже, чем было в подвале. Там она хотя бы боролась за свою жизнь, а теперь бороться стало не за что. Сказать Андрею нужные слова в нужный момент было последним усилием. Животное стремление к выживанию работало в ней даже тогда, когда все прочее не имело значения. Но теперь ее жизни ничего не угрожало, и силы покинули ее. Она смирилась с поражением.
Близость с Андреем осталась единственным, что продолжало иметь смысл. Смешно: прежде она воображала их связь чем-то особым, мистическим. Нет ничего мистического в тяге друг к другу двух смертельно уставших от войны, разочарованных, многое потерявших людей.
Она ведь даже не могла рассчитывать, что эта связь поможет ей вернуть свободу. Побежденных врагов можно оставлять в живых, но отпускать их на все четыре стороны нельзя. Такие ошибки совершались в первые дни гражданской войны, когда казалось, что она не затянется и победа совсем близка; иногда они стоили чрезвычайно дорого, и более никто их не повторял.
Практика брать в наложницы женщин из числа пленных древняя, как само человечество; отчего только люди двадцатого века воображали, будто они чем-то лучше своих предков? Как бы Щербатов ни был тактичен и бережен, произошло между ними именно это; и ей это оказалось нужнее, чем ему. Раз не смогла стать никем, будет хотя бы наложницей мужчины, который, как ни крути, значит для нее многое.
Саша понимала, что происходящее — супружеская измена, предательство самого родного и близкого человека. Не обманывала себя, будто так нужно для дела — не осталось никакого дела. Она виновата, виновата кругом, оправданий у нее нет. И только в постели с Андреем сама потребность в оправданиях исчезала; там не было ни прошлого, ни будущего, а лишь самое что ни на есть настоящее. Ночи проводила без сна, слушая его дыхание, ощущая тепло его тела, растворяясь в нем…
Что с ней будет, когда их связь наскучит ему? Прежде, верно, ему щекотало нервы, что она была врагом, пылким и яростным; ну так этого нет больше. Задушевные беседы скоро себя исчерпают, а в койке она точно такая же, как все остальные бабы… Эти мысли она отбрасывала, она славно выучилась отбрасывать ненужные мысли. Пока, кажется, Андрей проводил с ней все время, какое только мог высвободить.
Их уединение было нарушено лишь однажды и, к изумлению Саши, не его служебными делами. Когда в дверь спальни постучали, Щербатов нахмурился и сказал:
— Меня не стали бы тревожить без крайней необходимости. Прошу меня извинить.
Вернулся часа через два. Саша подхватилась:
— Что случилось?
— Князевы, — Щербатов устало опустился в кресло. — В первое время их поведение оставляло желать лучшего. Однако Вере удалось установить с ними контакт, дела, по видимости, пошли на лад. Я же, к сожалению, не уделял должного внимания их душевному состоянию. Оставил это полностью на Веру. Без нее всем приходится нелегко, а у этих сирот и вовсе теперь никого не осталось.
— Они пытались бежать? — догадалась Саша.
— Уже в четвертый раз… Они становятся все более изобретательны, но, разумеется, выученную охрану им не обхитрить. Хотя в этот раз охранники опростоволосились. Настя отвлекла одного из них, а Иван вытащил у него из кобуры маузер. Хорошо еще, с предохранителя снять не смог…
— Ты наказал их?
— Охранников — разумеется. С детьми пытался поговорить. Со старшим в отдельности, как мужчина с мужчиной. Надеюсь, он меня понял, и ради блага брата и сестры станет вести себя ответственно. Однако как знать…
— Им многое довелось пережить, — осторожно сказала Саша.
