Он был неотразим, растянувшись передо мной со своими полными губами и темно-оливковой кожей. Его волосы в какой-то момент распустились в длинный хвост, который свисал теперь с плеча, хотя часть выбившихся прядей все еще оставалась прилипшей от пота к лицу.
– Ну, во-первых, есть пределы тому, что я могу себе позволить на глазах у врага, – произнес он, большим пальцем проводя по моей скуле.
К моим щекам прилила кровь, когда я посмотрела поверх его плеча на фейри, все еще приколотого к стене. Я напрочь забыла о следопыте. Его раны уже достаточно зажили и больше не кровоточили. Он смотрел на нас с нескрываемой ненавистью, а вертевшиеся в его голове мысли наверняка были из тех, что не позволят ему забыть обо мне или Армине хотя бы на секунду.
Не говоря уже о том, чему он стал свидетелем, пока мучился в агонии.
– А во-вторых, потому что моя совесть этого не позволит.
Он уронил руку на колени, где она и замерла, пустота в том месте, до которого он только что дотрагивался, была осязаема.
– Занятие любовью в моем дворе – священные узы, – сказал он, слова давались ему с трудом, как будто он старался не обидеть меня. – Было бы неправильно разделить с тобой ложе, зная, на что я тебя обрекаю.
И только когда он отвел взгляд, прижав руки к бокам, до меня дошло, что я неправильно его поняла.
Руки его не просто были сжаты, они побелели. Вздохи его были неглубокими, взвешенными, как будто он аккуратно отмерял каждый из них. Еще красноречивее было то, как он отвернулся от меня, скрестив ноги в попытке скрыть пульсирующую потребность между ними.
Он не пытался обидеть меня.
Он пытался взять себя в руки.
На другом конце пещеры следопыт впервые за несколько часов издал звук. Армин не обратил на него внимания, но все же начал подниматься на ноги; магия ночи, проведенной вместе, была разрушена, как только он потянулся за кинжалом, который совсем недавно вытащил из моего бедра. На мгновение он замешкался, засовывая его обратно в ножны, лежавшие сбоку от меня, затем поднял факел, чтобы зажечь его.
– Теперь нам точно пора идти. Если ты можешь идти, учитывая все произошедшее… – произнес он с намеком на озорную улыбку. – Калдамир с остальными, наверное, уже прочесывают каньон в поисках наших останков. Нельзя заставлять их ждать.
Но едва его рука коснулась факела, следопыт снова что-то отчаянно промычал, и на этот раз мы обернулись к нему. На нас смотрело не его лицо.
Перед нами стояло нечто.
Что-то огромное появилось прямо из глубины пещеры.
И это что-то рванулось вперед, врезавшись в Армина до того, как тот успел хотя бы потянуться за оружием.
Он отлетел назад, ударившись головой об стену и мешком осев на пол. И все же кровь у меня в жилах застыла не от этого зрелища. Он лежал тихо, абсолютно неподвижно, даже плечи не вздымались и не опадали от дыхания.
Мне не хватило времени добраться до него: существо, напавшее на нас, подошло достаточно близко, чтобы я наконец рассмотрела его. Дух. Не как те, похожие на летучих мышей, какими бы большими и ужасными они ни казались за пределами пещеры в ослепительный момент своей атаки. Нет. Это был огромный дух.
Тот самый, о котором меня предупреждали.
Как только я это поняла, как только увидела его броню, длинный, похожий на кнут хвост с коварной шпорой на конце, и глаза, светящиеся умом, он напал снова. В этот раз его целью стал фейри, бьющийся об стену, к которой был приколот.
Я всегда считала, что фейри бессмертны, что их способность к исцелению делает их практически неуязвимыми, пока Таллула и Армин не рассказали мне, что это не так. Истинный смысл произошедшего не дошел до меня, даже когда я стала свидетельницей того, как Армин свернул фейри шею.
Но теперь, когда я увидела, как свет меркнет в глазах следопыта, во мне что-то оборвалось.
Я никогда не видела, как умирают люди, но почему-то мне казалось, что их смерть не похожа на то, что происходило сейчас. Жизнь не просто оборвалась. Самой вечности был положен конец.
Я будто наблюдала за смертью звезды: свет в глазах фейри так яростно вспыхнул в последний раз, когда огромный, острый кончик хвоста отродья рассек его тело, словно оно было всего лишь дымом, что чуть не ослепил меня. Я заметила в его взгляде боль, настолько острую, что ощутила ее сама. То, что этот фейри с радостью бы убил меня всего пару часов назад, не имело никакого значения – я прожила его смерть как собственную.
Так же быстро, как и вспыхнул, свет в его глазах померк. Из него как будто выпили все краски, а тело обмякло. Он рухнул на хвост отродья, все еще пронзенный им, словно пикой.
И только когда от него осталось лишь тело, я испугалась за себя.
Плавным движением дух сорвал фейри с острия и выбросил его тело из пещеры, словно тот был всего лишь тряпичной куклой. Он исчез в темноте, а дух уже поднялся, оценивая меня. Здесь, в тусклом свете пещеры, я едва могла разглядеть существо, от рук которого приму свою смерть.
