— Слуги часто болеют, а ранятся ещё чаще, — Эуфемия пожала плечами. — Так уж вышло, что Единый не дал мне особой склонности к вышиванию или шитью, но врачевать мне нравится. Надеюсь, — она лукаво улыбнулась, — Церковь пока ещё не запретила женщинам заниматься этим?
—
Закончив бинтовать ноги Эльмо, она заметила:
— Это чудище хорошо переносит боль. Оно вообще её чувствует?
— Конечно, — впервые подал голос сам пленник, приложив руку к груди. — Но в предчувствии того, что ожидает меня в пыточных подвалах инквизиции, эта боль угасает, как свеча на ветру… моя благодарность вам, ноблесса, за оказанную помощь. Я об этом не забуду.
— Как-нибудь обойдусь без твоей благодарности, — ноблесса собрала свой сундучок. — Хотя должна признать, твои манеры намного лучше, чем у некоторых… моих знакомых.
Эльмо не сдержал усмешки, а Иеронимус спрятал лицо под капюшоном.
— Я прикажу, чтобы принесли башмаки из мягкой кожи, — проговорила Эуфемия, вновь становясь холодной и неприступной. — Доброго вам дня, отче…
— …а мне — легкой смерти, — подхватил пленник. — И, может быть, вы проявите свою доброту ещё раз, ноблесса? Пусть вместе с башмаками мне принесут что-нибудь съедобное…
Айлин нашли к полудню недалеко от деревни. Она лежала на траве лицом вниз; одежда девушки превратилась в лохмотья, волосы были спутаны, а все тело покрыто ссадинами и царапинами.
Ни одна из ран не была серьезной.
Когда Айлин перевернули и увидели её лицо, испугались даже бывалые охотники: в глазах девушки застыл ужас, рот был искажен в немом крике…
— Её что-то испугало до смерти, — пробормотал кузнец.
Остальные молчаливо с ним согласились.
…— Я бы сказал так, — Иеронимус закончил осмотр тела. — Она бежала по лесу сломя голову, бежала, пока хватило сил. Видишь эти царапины? Это ветки. В этих местах очень густой подлесок… а в волосах у неё запутались листья — это потому, что она несколько раз падала — отсюда, кстати, и синяки, — а потом поднималась и бежала опять. Но некто или нечто, преследовавшее Айлин, даже не притронулось к ней. Ну?
— Что ты хочешь от меня услышать? — хмуро спросил Эльмо. Селяне оставили Иеронимуса наедине с трупом, но пленный чародей вынужден был остаться и наблюдать за работой инквизитора.
— Обычно я всегда прошу совета у беспристрастного… человека, — спокойно отозвался Иеронимус. — Иногда я упускаю из вида важные детали, потому что их застят мелочи, кажущиеся мне существенными. Ну, у тебя есть свежие мысли?
— Только одна, — ухмыльнулся пленник. — Если она умерла от того, что бежала так долго…
— Её сердце разорвалось, — уточнил церковник.
— Да… так вот, если она от этого умерла, то почему жив её преследователь?
— Резонно, — Иеронимус обхватил рукой подбородок. — Да, ты прав…
— Может, никто её не преследовал? — предположил Эльмо. — Её сильно испугали, да, а все остальное она придумала сама. В ночном лесу перепуганной девушке такое может привидеться… и не только привидеться…
— Где же преследователь? — пробормотал инквизитор, пропуская мимо ушей последние слова. — Может, он был верхом? Нет, охотники бы нашли следы. Они сказали, там кроме неё никто не проходил… нет, если бы она просто испугалась ночного леса, то рано или поздно остановилась бы…
— Порча? — высказал новое предположение Эльмо.
— Я не чувствую, — ответил Иеронимус не очень уверенно.
— Лесные духи шалят?
— Хороши шалости, — инквизитор посуровел. — И в твоей стране такое случается?
— Изредка, — Эльмо пожал плечами. — Всякое бывает.
— Вот поэтому мы их и изгнали два века назад, — подытожил церковник. — Но духи все-таки могут иметь к этому отношение. Если вернуться к версии с колдуном, значит, кто-то наслал на неё наваждение…
— Значит… — Эльмо внимательно смотрел на Иеронимуса.
— …значит, ищем колдуна, — спокойно закончил инквизитор.
— Моя госпожа… — скрипач, стоявший у окна, низко поклонился.
— Ты грустен сегодня, — она попыталась заглянуть в его глаза, но юноша упорно отводил взгляд. — Боишься меня, Тамме? Я не кусаюсь.
— Что вы, моя госпожа, — он густо покраснел, но продолжал разглядывать что-то, по всей видимости, очень интересное за окном. — Вы так прекрасны, что смотреть на вас опасно, как на солнце — мне дороги мои глаза…
— Но руки дороже? — она лукаво улыбнулась.
Тамме молча кивнул.
— Тогда сыграй для меня.
Музыкант подчинился, хотя скрипка обжигала ему пальцы.
…из-за угла за ними наблюдала худенькая фигурка в темном плаще.
Поначалу Эльмо, вынужденный везде следовать за Иеронимусом, прислушивался к рассказам сельчан, но вскоре потерял интерес. Его вновь обуяла черная меланхолия — как накануне вечером, в трактире, когда скрипач заиграл странную мелодию.
Они сидели за столом у камина. Старая Лисица сосредоточенно переставлял кувшины с места на место, делая вид, что ничего не слышит. Инквизитор в двадцатый раз внимал рассказу о том, как собравшиеся на празднество пили, ели, танцевали, а потом слушали заезжего музыканта.
