– Соглашусь с мнением прессы, – покручивая от скрытого волнения усы, хрипловато проговорил Острено, – но в войну на стороне Севера втянуться мы не сможем. Силенок кот наплакал. Другое дело – занять среднеазиатские ханства! Поддерживаю гипотезу госпожи Дымовой. Слышал доподлинно, хлопок там произрастает не хуже американского.
– Средняя Азия[77] для Центральной России ближе, чем Америка, – счел нужным поддержать разговор Николай, – с другой стороны, вряд ли удастся мирно договориться с ханами. Слишком они горды и дики.
– Думаю, нашим мнением Петербург не заинтересуется, – резко ответила Лиза. Осторожно отпила остывший чай из миниатюрной фарфоровой чашки, продолжила: – Куда пойдут русские войска, знают наши текстильные фабриканты. У них два пути.
Николай отметил, как вытянулся без того острый подбородок Острено, а Чайковский поджал длинные ноги, словно готовился к прыжку.
– Первый путь, – замечая возросшее внимание мужчин и принимая его на свой счет, продолжала Лиза, – подарить Аляску стороне, выигравшей войну в Америке, тем самым на долгие годы снискать дружбу и гарантированное обеспечение нашим фабрикантам хлопка. Второй путь – отказаться от освоения Дальнего Востока и все силы бросить на Среднюю Азию. Там хлопок-сырец совсем рядом с российским производителем.
– Ну-у, голубушка, – выдохнул напряженно Острено, – не хуже английского лорда закрутили!
– Имеется и третий путь! – вклинился в разговор Дымов.
Наступила очередь удивиться Острено:
– У вас не семья, а прямо английский парламент!
Николай, не обращая внимания на его шутливый тон, продолжил:
– Укреплять Дальний Восток, Камчатку и Аляску. Не хлопок, а китовый жир определяет сегодняшнее промышленное развитие. Он служит главным энергетиком. Успехи нашей китобойной компании за столь короткое время тому подтверждение. А Российско-американская компания, по моему мнению, допустила серьезную ошибку, направив основные усилия на второстепенные вещи – добычу пушнины и морские перевозки хлопка.
Образ жизни много значит для человека. Дает ощущение мира, формирует, как базис в экономике, его характер. Острено был человеком своей эпохи – безгранично верил в справедливость императора, всеми силами поддерживал существующие устои жизни. Он искренне не понимал, зачем отменять крепостное право, в то же время поддерживал начинающую военную реформу. Выступал за простоту военного устройства: введение удобной формы, отмену многочисленной офицерской и генеральской прислуги[78]. Конечно, сегодня ему не понравилось вольнодумство Чайковского. Он считал поляков чем-то вроде евреев, считающих себя народом, наделенным особой миссией на земле. Потому ему захотелось осадить возмутителя порядка:
– Господин прапорщик, вы, кажется поляк?
Якуба передернуло, как затвор винтовки. Вылетевшей пулей прозвучал ответ:
– Моя Родина в оккупации, мой долг, как всякого патриота, защищать ее независимость!
Жилистое тело польского патриота вытянулось в струну, наклонилось вперед так, что Дымов испугался за товарища, готового вот-вот вывалиться из кресла. Чайковский, похожий на сжатую пружину, медленно разжимался, чеканя стих:
Чайковский с Острено еще не знали о происшедшем 10 января восстании. В этот день бунтовщики напали на русские гарнизоны, создали Временное национальное правительство и провозгласили независимость Польши. Национальная интеллигенция, помня прошлое превосходство над народами Западной Руси, мечтала снова «полячить и латынить».
