В конце февраля, вечером четверга, погода стоит идеальная, мягкий ветерок колышет белье на веревке. Большая Аммачи сидит с Малюткой Мол на ее лавочке, вместе с дочерью созерцая неизменный вид их родного муттама.
— Попьешь горячий чай-джира, примешь лекарство и ночью будешь хорошо спать.
— Да, Аммачи. А я буду храпеть?
— Как водяной буйвол!
Малютка Мол весело гогочет.
— Но мне нравится твой храп, муули. Это значит, что моя девочка крепко спит и в мире все в порядке.
— В мире все в порядке, Аммачи, — повторяет Малютка Мол.
— Да, сокровище мое. У тебя ведь нет дурных предчувствий?
— Нет дурных предчувствий, Аммачи.
Что такое дурное предчувствие, как не страх перед тем, что готовит будущее? Малютка Мол живет полностью в настоящем, ей не о чем тревожиться. В отличие от дочери, Большая Аммачи, которой уже семьдесят девять, все больше погружается в прошлое, переживая воспоминания о годах, проведенных в этом доме. Ее жизнь до Парамбиля, мимолетное детство, похожа на сон, рассыпающийся при свете дня; она цепляется за края, но середина растворяется.
Этот час в сумерках перед сном — ее любимое время. Малютка Мол тихонько сидит рядом, а Большая Аммачи развязывает ленточки, расплетает и расчесывает редеющие волосы. Дочь болтает одной ногой. Ее ступни очаровательной старой куклы распухли, отечные от жидкости, лодыжки потемнели, кожа на них тонкая и блестящая.
— Я люблю свадьбы! — говорит Малютка Мол.
Мать прикидывает, есть ли связь с недавними событиями, но не находит.
— Я тоже люблю, Малютка Мол. Однажды и наша Мариамма выйдет замуж.
— А почему не сейчас?
— Ты же знаешь почему! Она учится в колледже. Медицинском.
—
— А потом выучится и станет врачом. Как та женщина, что помогла тебе. А вот потом она может выйти замуж.
— И у нас будет большая свадьба. И я буду танцевать!
— Обязательно! Но погоди-ка… нам ведь нужен хороший жених? Не какой-нибудь глупый мальчишка-бездельник, который только в носу ковыряться может. И не ленивая дубина, который шевельнуться не в состоянии и только командует: «Подай мне то, подай это».
— Не дубина! — Малютка Мол гогочет так заливисто, что даже закашливается. — А какого мужа мы хотим, Большая Аммачи?
— Не знаю. А ты как думаешь?
— Ну, он должен быть ростом не меньше меня, — рассуждает Малютка Мол. — И красивый, как наш дорогой малыш. (Так она называет Филипоса.) И он должен красиво ходить.
Она с трудом сползает с лавочки, но полна решимости показать. Движения, которые она изображает, так похожи на стремительную размашистую походку ее отца, и даже стопы чуть развернуты наружу, что Большая Аммачи изумленно ахает.
— Аах! Храбрый, бесстрашный парень?
Малютка Мол кивает, но продолжает ходить, потому что это еще не все, что она хотела сообщить.
— О, я поняла. Уверенный в себе мужчина, но не чересчур уверенный, верно? Он должен быть скромным, да?
— И добрым, — добавляет Малютка Мол. — И должен любить ленточки. И бииди!
— Чаа! Если он не любит ленточки, точно не годится. Но вот насчет бииди я не знаю…
— Аммачи, просто смотреть на бииди! Никаких коробочек, никаких черных жемчужинок!
Кажется, у них уже некоторое время есть слушатели: Филипос высовывается из комнаты, на носу у него очки, в руках книжка, а из кухни появляется Анна-чедети, зажимает руками рот, чтобы не рассмеяться, глядя на расхаживающую туда-сюда Малютку Мол, такое редкое в последнее время зрелище.
— Эй, вы! На что это вы глазеете? — в притворном гневе грозит публике пальцем Большая Аммачи. — Неужели мы с Малюткой Мол не можем побыть наедине? Что, в «Манораме
— Никаких бесплатных бананов мартышкам! — в восторге распевает Малютка Мол.
И пение ее звучит так задорно и счастливо, что «дорогой малыш», седеющий и вдвое выше ее ростом, пускается в пляс вместе с сестрой, подхватывая припев: «Никаких бесплатных бананов мартышкам! Никаких бесплатных бананов мартышкам!»
Сердце Большой Аммачи переполняет радость: ее прежняя Малютка Мол, Малютка Мол из танца муссона, ее драгоценная, драгоценнейшая доченька, навеки пятилетняя.
На то, чтобы угомонить Малютку Мол и устроить ее на горе подушек, уходит некоторое время. Пантомима утомила бедняжку, она запыхалась. Мать растирает ей ноги, смазывает бальзамом в надежде, что к утру отеки уменьшатся.
Снаружи лягушки завели свои песни, и Цезарь воет на луну. В кухне Анна-чедети зажигает лампу, и вокруг начинает роиться мошкара. Из комнаты Филипоса доносится потрескивание радио, звучит женский голос, но тут же прерывается, когда сын переключается на другую волну. Когда-то эти иностранные дикторы в сумерках казались такими непривычными и чуждыми в Парамбиле. А сейчас, если Большая Аммачи не слышит их голоса, ей чего-то не хватает и даже немножко не по себе. Мир стремительно меняется, но дом их, как Малютка Мол, неподвластен времени.
