Отложив перо, Мадлен устало привалилась к спинке шаткого стула. Казалось бы, после четырех недель напряженных подглядываний и подслушиваний она должна испытывать только облегчение, только радостное волнение при мысли о новой жизни вдали от материнской «Академии». Но что-то продолжало ее терзать, наполняя тревогой. Мадлен казалось, что она увидела далеко не все. Было еще что-то, прячущееся за закрытой дверью или глубоко под землей. Не это ли она почувствовала в самый первый день, но так и не нашла причину своих терзаний? Прогнав мрачные мысли, она посыпала бумагу песком, затем сложила лист и запечатала печатью с лисичкой.
На следующий день, в четыре часа пополудни, у задней двери появился малолетний оборванец с лицом бледным как мел.
– Ты хочешь есть? – спросила Мадлен. – Сейчас посмотрю, чего тебе дать.
Мальчишка молча глядел на нее и на прядки волос, выбивавшихся из-под чепца.
– Лиса, – произнес он единственное слово.
Мадлен торопливо прикрыла дверь за собой.
– Ты кто такой? – шепотом спросила она.
Оборванец молча протянул ей клочок бумаги.
Мадлен развернула записку.
Не было ни имени отправителя, ни печати, но она сразу поняла, чье это послание. Спрятав записку, она дала гонцу несколько су. Мальчишка умчался, а Мадлен побрела на кухню, где Эдме резала овощи.
– Беда стряслась? – спросила повариха, увидев лицо Мадлен. – Ты вся бледная, как призрак.
– Мать у меня заболела, – соврала Мадлен. – Нужно сходить к ней.
Эдме шумно цокнула языком:
– Обычное дело для Парижа. Грязь, вонь, воздух так и кишит заразой. Неудивительно, что люди заболевают и исчезают tous azimuts.
Мадлен смотрела, как повариха быстро и ловко режет морковку.
– Пожалуй, я сейчас и пойду. До ужина обернусь. Мадемуазель Вероника помогает отцу, я ей так и так не нужна.
– Иди, – согласилась Эдме и помахала кухонным ножом. – Но особо не задерживайся. Одна я не справлюсь с готовкой и накрыванием на стол.
– Конечно. Я быстро.
Мадлен поднялась к себе, сняла фартук, отмыла лицо и руки и как могла расчесала волосы. Надев плащ, она выскользнула из дому через заднюю дверь. В висках у нее стучало.
Из-за дождей, шедших несколько дней подряд, вся уличная грязь поплыла. Мадлен то и дело приподнимала подол, но на подходе к улице Сент-Оноре платье и сапоги были густо забрызганы липкой парижской грязью. Она почти бежала, насколько это позволяли осклизлые мостовые. Ее путь лежал мимо домов финансистов и богатых торговцев. Их особняки были обнесены высокими заборами. Рядом располагались ателье модных портных и шляпных мастеров. В освещенных витринах поблескивали золотом и серебром дорогие ткани и кружева. Мадлен на мгновение представила себя владелицей собственного магазина, самой зарабатывающей на жизнь. Капитал – так это называлось. Отец часто повторял это слово. Немного капитала и чуточку удачи. Ей требовалось то и другое.
Особняк напротив церкви был элегантным зданием с белыми стенами и мощеным двором. Мадлен пересекла двор, взбежала на крыльцо и дернула цепочку звонка. Дверь открыл высокий человек в синей ливрее.
– Тебе чего? – спросил он, смерив ее презрительным взглядом.
Мадлен достала записку:
– Это мне прислали и велели немедленно идти сюда, к месье Л’Эпинассу.
Лакей впустил ее, затем прошел к письменному столу, за которым сидел другой лакей, занятый ковырянием в зубах.
– Еще одна «муха» к генерал-лейтенанту, – сказал первый, кивнув в сторону Мадлен.
У нее зашлось сердце. Тут явно какая-то ошибка. Ее не могли позвать к такому важному начальнику. Но возможности спросить у нее не было: второй лакей встал из-за стола и жестом велел следовать за ним. Они поднялись по сверкающей деревянной лестнице и прошли по коридору, устланному ковровой дорожкой. Лакей подвел ее к двустворчатой двери, по обе стороны которой стояли караульные. Те открыли дверь и зорко следили за каждым шагом Мадлен. Она вошла, оказавшись в просторном кабинете с высоким потолком.
В другом конце этого величественного кабинета, за столом, отделанным темным деревом, восседал пишущий человек. На нем были черная мантия и белый парик с длинными локонами. Его мясистое лицо с длинным прямым носом и черными бровями покрывал слой белил с румянами на щеках. Над ним, в позолоченной раме, висел его портрет, где он был изображен более стройным, красивым и могущественным. К горлу Мадлен подступила тошнота. Перед ней был не кто иной, как Николя-Рене Берье, генерал-лейтенант полиции, самый ненавидимый в Париже человек. По другую сторону стола, спиной к ней, сидел другой человек. Судя по его жестам, камзолу и аккуратно причесанному парику, это был самый ужасный из всех клиентов Сюзетты.
