– В шею, в шею, в шею, – попытался я крикнуть им вслед, но получилось опять только пык да мык. Тем не менее троица политиков удалилась. И я удалился тоже, только не туда, куда они, а во тьму, освещаемую лишь обрывочными видениями, которые непонятно даже, можно ли называть снами, бллин. Типа, например, такого, в котором из моего тела вроде как выливают нечто наподобие грязной воды и заливают туда снова чистую. А потом пошли очень даже приятные и baldiozhnyje сны, где я угоняю чей-то автомобиль, а потом еду в нем по белу свету, и всех по дороге сшибаю и давлю, и слышу, как они издают предсмертные kritshki, а во мне ни боли от этого, ни тошноты. А еще были сны про sunn-vynn с devotshkami – как я швыряю их наземь и насильно zasazhivaju, а вокруг все стоят, хлопают в ладоши и подбадривают меня, как bezumni. А потом я снова проснулся, и как раз па и ма пришли навестить их больного сына, причем ма прямо ревет белугой. Говорить я к этому времени стал уже лучше, так что смог сказать им:
– Ну-ну-ну-ну, что за дела? Вы почему решили, что я хочу вас vidett?
А папа и говорит, этак пристыженно:
– Мы про тебя в газетах прочли, сын. Там сказано, что с тобой обошлись очень несправедливо. Что правительство довело тебя до самоубийства. В этом ведь и наша вина есть – в какой-то мере. Я только хочу сказать, сын, что наш дом – это твой дом. – Тем временем мама все выла и уу-хуу-хуухала, и вид у нее был прямо оторви да выбрось. Я и говорю:
– А как же насчет вашего нового сына Джо? Ведь он такой правильный, умненький-благоразумненький, небось жалко расставаться-то?
А ма отвечает:
– Ой, Алекс, Алекс, ой-ёй-ёй-ёй! – Так что папе пришлось пояснить:
– Такая, понимаешь ли, скверная с ним произошла штука. Он повздорил с полицейскими, и они его отделали.
– Да ну? – отозвался я. – Правда? Такой прямо добропорядочный tshelovek, подумать только! Это вы меня budd zdorov как озадачили.
– Да он стоял себе, никому зла не делал, – сказал папа. – А полицейский велел ему проходить и не задерживаться. Он, понимаешь ли, на углу стоял, ждал свою девушку. Они его прогонять стали, а он сказал, что имеет право стоять, где хочет, и тогда они на него набросились и отделали его почем зря.
– Ужас, – сказал я. – Просто ужас. И где же теперь этот бедняга?
– Ууу-хуу-хуу, – взвыла мать. – Доо-моой-хуу-хуу-еехал.
– Да, – подтвердил отец. – Он уехал в свой родной город выздоравливать. И работа его перешла кому-то другому.
– Стало быть, – уточнил я, – вы хотите, чтобы я снова поселился дома и чтобы все стало как прежде?
– Да, сынок, – ответил мой папа. – Прошу тебя, пожалуйста.
– Я подумаю, – отозвался я. – Я хорошенько об этом подумаю.
– Уу-хуу-хуу, – не унималась мать.
– Да заткнись ты, – прикрикнул на нее я, – или я тебе так сейчас выдам, что повод повыть у тебя найдется куда серьезнее. По зубам как vrezhu! – Говорю, а сам чувствую, бллин, что от слов от этих самых мне вроде как легче становится, снова вроде как свежая кровь по жилам zastrujatshila. Я задумался. Получалось, что для того, чтобы мне становилось лучше, я, выходит, должен становиться хуже.
– Не надо так говорить с родной матерью, сын, – сказал мой папа. – Все же ты через нее в этот мир пришел.
– Да уж, – говорю, – тоже мне мир – griaznyi и podlyi. – После чего я плотно закрыл глаза, будто бы мне больно, и сказал: – Теперь уходите. Насчет возвращения я подумаю. Но теперь все должно быть совсем по-другому.
– Конечно, сын, – сказал отец. – Все, как ты скажешь.
– И тогда уж сразу договоримся, кто в доме главный.
– Уу-хуу-хуу, – опять взвыла мать.
– Хорошо, сын, – сказал папа. – Все будет так, как ты захочешь. Только выздоравливай.
Когда они ушли, я полежал, думая о всяких разных vestshah, в голове проносились всякие разные картины, а потом пришла kisa-медсестричка, и когда она стала расправлять на моей кровати простыни, я спросил ее:
– Давно я здесь валяюсь?
– Что-нибудь неделю или около, – отвечает.
– И что со мной делали?
– Ну, – говорит, – у вас все кости были переломаны, масса ушибов, тяжелое сотрясение мозга и большая потеря крови. Пришлось повозиться, чтобы все это привести в порядок, такое само не заживает, верно?
– А с головой, – говорю, – мне что-нибудь делали? То есть, в смысле, в мозгах у меня не копались?
– Если что с вами и делали, – отвечает, – так только то, что вам на пользу.
А через пару дней ко мне вошли двое моложавых vekov, по виду вроде врачей; вошли, сладенько так улыбаясь, и принесли с собой книжку с картинками. Один из них говорит:
– Нам надо, чтобы вы посмотрели эти картинки и сказали нам, что вы о них думаете, ладно?
– Что за дела, koresha? – отозвался я. – Какие еще новые bezumni идеи решили вы на мне отрабатывать? – На это оба смущенно заусмехались, а потом сели по обеим сторонам кровати и раскрыли книжку. На первой странице была фотография птичьего гнезда с яйцами.
– Ну? – проговорил один из докторов.
– Птичье гнездо, – сказал я. – Полно яиц. Очень мило.
– И что бы вы хотели с ним сделать? – спросил другой.
