– Ага. Первое, что мы сделали, – удалили этого маленького ублюдка.
– Как?
– Не могу сказать, – ответила Дориан, запыхавшись, дотягиваясь до пальцев ног. – Слишком ценная информация, если тебя когда-нибудь арестуют.
– Я не расскажу.
Дориан мрачно улыбнулась.
– Там все, в конце концов, рассказывают.
– Я надежная.
– Тогда доверь мне секрет. Где ты хранишь таблетки?
Лили показала Дориан незакрепленную плитку в углу с кучей контрабанды за нею.
– Хорошо, отлично замаскировано. И сколько у тебя тайников?
– Только этот.
– А вот это плохо. Тайников всегда должно быть больше одного.
– Я больше нигде не могу прятать. Грег найдет. Он устраивает проверки. Но никогда не заходит сюда.
– Джонатан говорит, что ты подправила записи камер наблюдения. – Дориан посмотрела на нее с откровенным восхищением. – Где леди-за-стеной научилась такому?
– У моей сестры. Она была хорошим компьютерщиком.
– Я бы все равно сделала еще один тайник. Одного всегда мало.
– А сколько у тебя?
– Когда я была ребенком, – десятки. Но сейчас ни одного. – Дориан поднялась и потянулась за миской с бульоном. – В Лучшем мире мы не должны ничего скрывать.
– Я не понимаю. Этот Лучший мир библейский? Ангелы спустятся с небес и очистят землю?
– Нет, конечно! – рассмеявшись, ответила Дориан. – В Лучшем мире никому не понадобится религия.
– Не понимаю, – повторила Лили.
– А зачем тебе понимать? Лучший мир не для таких, как ты.
Лили отшатнулась, как будто от удара. Дориан не заметила: она ела бульон, глядя через стеклянные двери во двор. Она ждала, теперь поняла Лили, ждала, когда англичанин придет и заберет ее. Какая-то ее часть уже ушла.
Лили вышла из детской, аккуратно закрыв за собой дверь, и спустилась вниз. Это все ерунда, убеждала она себя. Тир и его люди, вероятно, сумасшедшие, все поголовно. Но все же она чувствовала, словно они ее бросили.
Придя в себя, Келси услышала гром. Подняв взгляд, обнаружила блаженный уют книжных полок Карлин, длинные ряды томов, каждый – на своем месте. Она протянула руку, чтобы коснуться книг, но потом печаль Лили, эхом отозвавшаяся в голове, потащила ее назад через столетия.
«Почему я это вижу? Почему должна страдать вместе с ней, когда ее история уже завершена?»
Снова грянул гром, вместе с ним исчезло последнее воспоминание о Лили, и Келси насторожилась. Не гром, но множество ног двигались по коридору. Келси отвернулась от книг и обнаружила, что Пэн стоит прямо за ней, внимательно прислушиваясь. Он казался таким серьезным, что Келси забыла на него сердиться.
– Пэн, что это?
– Я хотел пойти и проверить, госпожа, но я не мог оставить вас в такое время.
Теперь Келси услышала глухой, невнятный стон, слегка отдаленный, словно идущий из коридора.
– Пойдем посмотрим.
– Думаю, это Кибб, госпожа. Он два дня как заболел, и ему становится все хуже и хуже.
– Чем заболел?
– Никто не знает. Может, простудился.
– Почему никто мне не сказал?
– Кибб не хотел, госпожа.
– Что ж, пойдем.
Она вывела его в коридор, где ничего не двигалось, только мерцали факелы.
В полумраке коридор становился вдвое длиннее: казалось, он тянулся на несколько миль от затемненной двери комнат стражников до хорошо освещенного аудиенц-зала.
– Сколько времени? – прошептала она.
– Полдвенадцатого.
Снова раздался глухой стон: приглушенная агония, на этот раз слабее, рядом с комнатами стражников.
– Булава не одобрит ваше появление там, госпожа.
– Пойдем.
Пэн не пытался ее остановить, отчего Келси почувствовала удовлетворение. Слабый факельный свет поблескивал из открытой двери одной из комнат почти в конце коридора, Келси прибавила шаг, ноги сами ее понесли. Свернув за угол, она оказалась в мужской спальне. Все, казалось, было темным, с небрежной отделкой, но Келси восхитилась аскетизмом комнаты: именно так она и представляла себе комнаты стражников.
Кибб, обнаженный по пояс, лежал на кровати, его лоб блестел от пота. Над ним склонился Шмидт, лекарь, которого Булава вызывал в чрезвычайных ситуациях. Элстон, Корин и Веллмер стояли у постели, Булава, скорчившийся в изножье, завершал картину.
Когда Келси вошла в комнату, лицо Булавы помрачнело, и он только пробормотал:
– Госпожа.
– Как он?
Шмидт не поклонился, но Келси не обиделась: эго ни в какое сравнение не шло с востребованностью врача. Он проговорил с сильным мортийским акцентом:
– Аппендицит, Ваше Величество. Я бы попробовал прооперировать, но это бесполезно. Он лопнет прежде, чем я успею его вырезать. А если вырежу предельно быстро, Кибб умрет от потери крови. Я дал ему морфин, чтобы унять боль, но больше ничего сделать не могу.
Келси в ужасе моргнула. Аппендэктомия считалась обычным делом для предпереходной хирургии, таким заурядным, что Лили оперировали машины, а не хирург. Но мрачное смирение на лице лекаря говорило само за себя.
– Мы пообещали заботиться о его матери, госпожа, – пробормотал Булава. – Устроили его как можно удобнее. Больше мы ничего не можем сделать. Вам не следует здесь находиться.
– Возможно, но и уходить уже поздно.
– Эл? – позвал Кибб. Его голос звучал невнятно, пробиваясь сквозь наркотическую пелену.
