Я стал водить жалом по всем лестницам, на которых было полным-полно секьюрити, в поисках Аниты. Я заметил ее: она беседовала с одной из своих фальшивых подруг, может, о живописи, может обо мне, в руке бокал, в нескольких метрах — Беттега. Несмотря на подлянку, которую он мне подсунул, никто из моих друзей не стал с ним менее вежлив. Честно говоря, такая чистота нравов меня несколько обескуражила. Только Котолетта — видимо, я недостаточно хорошо ее знал — имела мужество встать на мою сторону. Она сказала мне, что Беттега — полное дерьмо и что Анита в конце концов приползет ко мне на коленях. О, я был ей бесконечно признателен за такие слова, но напрямую выразиться не посмел, протянув ей зубочистку с земляникой в знак благодарности — на большее меня не хватило.
Я продолжал тусоваться с Фернандой — как-никак штуку евро заплатил, чего деньгами разбрасываться. Задумав поцеловать ее, я перед этим бросил внимательный взгляд на лестницу, чтобы удостовериться, хорошо ли Анита меня видит. Аниты не было. Я искал ее глазами на танцполе, у туалетов, среди болтавшихся по партеру компаний, в толпе у гардероба, в очереди за сувенирными маечками и даже на посеребренном асфальте.
Анита ушла, не попрощавшись со мной. Они ушли, не попрощавшись со мной. Я пощупал в кармане, на месте ли ключи от машины, и побежал к своему «жучку», запаркованному на каком-то далеком тротуаре, потом поехал домой, один, без никого, без единого жалкого «камешка» в кармане, без обычного литра выпивки, чтобы посадить печень. Я физически чувствовал, как тоска пожирает мое тело, я упивался собственным поражением. Так было надо. Но когда я прибыл на улицу Боргонуово, и уж фотоэлемент замигал, и парадная дверь стала открываться, тут я все-таки сдунул к Порта-Венециа, чтобы взять дури у черных.
Это было самое ужасное для меня лето.
Нигде, буквально нигде я не мог успокоить свои нервы. Я метался по какому-то бесконечному замкнутому кругу, сотрясая самого себя в губительном вихре саморазрушения. Насыщенные каникулы, которые я пытался изобразить, оказались не чем иным, как банальным повторением всех моих прежних приключений: однообразные ночи Ибицы, летняя монотонность Сан-Морица, смертельная скука Портофино. В мои двадцать семь у меня не было никакого желания путешествовать, я не говорю уже про свою мать. В последнее время мама не ездила даже в Сен-Тропе: она его находила вульгарным, люди там не умели ни правильно держаться, ни одеваться, ни кушать. Один разок она съездила в Намибию, один раз в Полинезию, но во всем остальном наши каникулы состояли в том, что мы перетаскивали наш стеклянный миланский колпак в разные милые места. Маман, к примеру, во всех наших домах свою спальню обставляла совершенно одинаково, и в каждой непременно должен был быть графин с водой, который заказывали у Ника Мэйсона. Менялся только пейзаж за окном, ну и иногда — светильники. Я возил с собой альбомы с Человеком-Пауком и свое любимое одеяло, Лола — своих фей «Винкс», Пьер был неразлучен с Ламенто. Каждый таскал с собой свою раковину, и это делало нас примерной семьей.
Почти два месяца прошло с того момента, как Анита оставила меня, и до сих пор я так ничего и не понял. Возможно, я специально не желал ничего ни понимать, ни видеть, ни осознавать. Я упорствовал в своих привычках и поступках, которые вели только лишь к бесконечным потерям и новым безумствам. Это был порочный круг, и я чувствовал, что кислороду становится все меньше и меньше.
Когда твой лучший друг уводит у тебя девушку, ничто не снимет тяжесть с твоей души: единственное твое желание, это чтобы она была с тобой, а он сдох. Но они, гаденыши, продолжали жить своей жизнью, а вежливая уклончивость друзей заставляла меня лишь строить догадки в отношении этой парочки: близки ли они, спят ли друг с другом, говорят ли обо мне, отвергла ли она окончательно возможность вернуться ко мне. Целую неделю я прокручивал в памяти те несколько дивных ее слов, сказанных на вечеринке: «А у тебя как дела? Ты в порядке?» Ничего не значащие слова, даже если читать их, но некоторые фразы стоит не только слышать, но и видеть, как они произносятся. Я уверен, Анита хотела сказать мне намного больше. Нет, она не выглядела счастливой, это было очевидно, и это служило мне единственным утешением.
Я начал было бомбардировать ее SMS, но она расщедрилась лишь на одно ответное послание, которое пришло ночью. Вот что она написала: «Леон, не настаивай. Мне очень жаль, что тебе плохо. Мне тоже плохо. Мы должны это пережить. Целую. Ани».
Всю неделю я носился с этим чертовым сообщением, я декламировал его вслух, зачитывал Пьерандреа по телефону, один раз я прочел его даже Ламенто, когда тот не рычал. Но никто не мог утешить меня, а главное — никто не мог растолковать мне этот текст с филологической точки зрения, хотя у меня нет даже самой смутной идеи о том, что значит это слово. Поэтому я принялся расшифровывать мессидж Аниты самостоятельно, благо времени имелось в избытке. Вот какие результаты.