Она уже была влюблена, а я еще больше, несмотря на то что сплутовал. Джулия сделала мне кофе, а я взял из вазочки на стойке плитку молочного шоколада. Всегда ненавидел молочный шоколад, особенно после того, как однажды сожрал его много-много, и меня потом долго рвало. Но сейчас я притворился, будто просто обожаю его. Как только Джулия чуть отвлеклась, я изобразил, будто ем эту шоколадку с величайшим удовольствием. Джулия обслуживала нескольких завсегдатаев. Клиенты заказывали чистую граппу, молочные коктейли, громко разговаривали. Я себя ощущал словно в цирке и, несмотря на это, решил даже сесть и подождать ее за столиком. Я дивился, откуда в ней столько энергии: после целого дня работы на сборе обслуживать еще в баре этих старичков. Когда бы я ни глянул в ее сторону, Джулия всегда была занята каким-нибудь делом, может, она так суетилась просто от смущения. Предупредив, что до закрытия осталось совсем немного, она добавила, что потом ей надо будет идти домой, но для меня время не имело больше значения: любить это означает, в первую очередь, уметь ждать.
Я с деланым безразличием смотрел на ее фото, где она была на руках у Карры, перелистал «Ла Национе Сиена», побросал немного монет в автомат с видеоиграми и выяснил, что игрок из меня никудышный. Во время игры я старался казаться бравым в уверенности, что Джулия со стороны за мной наблюдает. Но я затеял игру с фатумом и упорно не глядел в ее сторону: если до конца игры я не взгляну на нее, то нынче же вечером мне удастся проверить языком ее ротик.
В полночь, не в сказочную, а в двенадцать по часам, Джулия явилась передо мной, словно молния, пробившая насквозь мое бренное тело. Поверил ей один раз и сколько просидел, сейчас бы уже давным-давно дрых в своей постели. Но эти веснушки на груди — они были словно дорожка чистейшего кайфа, какой уж тут сон.
Когда последний из старичков отправился наконец восвояси, Джулия предложила прогуляться. Ей понадобилась еще пара минут, чтобы выключить кофе-машину, потушить свет и закрыть входную дверь железными жалюзи. На ней были кожаная курточка и красный шарфик (ну, такие, которые китайцы на рынках продают), и шарфик развевался на холодном ночном ветерке.
— Спасибо, что подождал меня, Леон, но мне надо идти домой.
— Давай я подвезу тебя на машине.
— Ну, если хочешь… Только отсюда до моего дома пятьдесят метров, вон там, вниз по улице.
Я понял, что мой телефильм рискует вот-вот перейти в финальные титры. Тогда я начал использовать первые попавшиеся под руку боеприпасы.
— А ты не хочешь показать мне свой городок?
— Но сейчас уже все закрыто… Он очень красивый днем, когда открыты магазины: «Ла Куп», сувениры. И потом, уже поздно, давай не сейчас… Чувствуешь, как похолодало за последние дни?
— Да, блин.
— Ты говоришь «блин» через каждые три слова или я ошибаюсь?
— Блин, так и есть!
Мы стояли у начала улицы, которая уходила круто вверх и была освещена парой древних фонарей. Тишина, прерываемая лишь уханьем совы, окружала нас со всех сторон. Джулия помедлила, потом взяла меня под руку и сменила направление.
— Пойдем, я покажу тебе Порту, это мое любимое место в Трекуанде… Если мой отец выглянет и увидит меня вместе с тобой, он бог весть может что подумать… Хотя мне уже двадцать два, и он говорит, что я могу делать все, что мне заблагорассудится, главное не забеременеть!
Пройдя несколько шагов, мы оказались перед каменной оградой, у которой я недавно звонил Стефану. Ветер неожиданно стих, хотя по освещенному луной небу плыли угрожающего вида облака. Мы уселись верхом на ограду лицом друг к другу: под нами виднелась школа на редкость уродливого вида. Если такова современная архитектура, то тогда я предпочитаю камни средневековья. Да уж кирпичи наши и то лучше. Но рядом с Джулией меня ничего не раздражало, мне все нравилось, и хотелось побыть с ней подольше, поболтать. Я спрашивал у нее названия всех поселков, огни которых виднелись в темноте; она показывала, где Беллария, где Колле, где Сельва, а вот там замок Галико, а вот там, левее, ее любимое место: Подджо-Пьери. А я уже представлял, как я встречаюсь с владельцами имений и веду переговоры о покупке их собственности, а на следующий день преподношу ей все это в дар, перевязанное бантиком. Одну комнату мы бы выделили Пьеру, одну для Лолы, еще одну, тайную, для ее кукол «Винкс», еще одну для мамы, а папе — хрен, эгоисту несчастному. Да, и еще одну комнату нужно будет выделить для родственников Джулии, все равно ведь у них целый дом в этом городке, и им много места не понадобится. Весь этот идиотский бред лихорадочно пронесся в моем мозгу, и я тем временем запаниковал, поскольку интересных для нее тем разговора никак не мог подобрать.
