Через неделю умер дедушка Эдо. У него было какое-то ужасное заболевание вен, а кроме того, он страдал от болезни Альцгеймера, медленно пожиравшей его мозг. Я еще помню, как он убеждал меня, будто самое надежное место для хранения зубной пасты — это сейф. И тогда я уже понял, что дедушка не в себе. Отец моего отца, мой любимый дедушка. Он умел ценить утонченные манеры, но не был так задвинут на этикете, как дедушка Альберико. О, горе тем из нас, кто являлся в его дом одетым вольно, а не в строгий пиджак, галстук и шотландские брюки.
Дедушка Эдо был одним из первых итальянских гинекологов, который начал оперировать рак груди и бился за внедрение программ профилактики и культуры предохранения. Он всегда был на передовых позициях, за исключением воспитания своего сына. Папа мой рос беспризорным баловнем, каких свет не видывал, forever baby, неспособным ни работать, ни принимать самостоятельных решений (поговорка «Ты весь в отца» про меня).
Он учился в экономическом колледже в Швейцарии, поскольку наотрез отказывался заниматься медициной, а потом дед пристроил его в какой-то жутко пафосный финансовый фонд. Папаша поуправлял там активами, да так, что некоторые позиции скатились практически до нулевых отметок, и его из фонда поперли.
С тех пор папа занимался семейной недвижимостью. Вообще, по жизни у него не было никаких серьезных достижений, если не считать того, что он оставил мою мать, когда мне было три года, а моему брату шесть, и ушел к одной пошлой девице. Хоть мы с отцом и нечасто виделись, но эти редкие встречи были весьма приятными: по обыкновению, мы нажирались с ним оба в хлам. Не сомневаюсь, что папа выпил и в то утро перед похоронами, очевидно, чтобы снять напряжение от предстоящей встречи со всеми родственниками в семейной церкви на окраине Белладжо — городке на озере Комо, который дедушка особенно любил.
Моя мать взяла на себя все хлопоты по организации похорон, будто дед был по-прежнему ее официальным свекром. Я помню, как она скорбным голосом говорила в телефонную трубку: мол, «не цветы, а взносы в фонд Рокфеллера». Мать настаивала, чтобы все, включая Амедео, а уж ее дети обязательно, явились на похороны и отдали дань уважения деду.
Я выбрал в своем гардеробе самый простой и строгий костюм — пару от Сенси, под белую рубашку с синим галстуком, и туфли Чарч, которые так нравились моему деду. Эти ботинки казались самым простым способом выразить ему мою признательность. Хотя из-за смерти деда я получил возможность отвлечься от мыслей об Аните, которая мне не звонила и никак себя не проявляла. Стало быть, туфельки пришлись ей по душе.
Брат мой был весь как пришибленный. Из-за похорон он не смог принять участие в заседании суда с очередным взяточником и потому жутко переживал, что его отсутствие притормозит стремительный взлет к карьерным вершинам. Но прежде всего братец убивался за своего кота Ламенто (важнейший приоритет в его жизни). Этого кота Пьер упорно воспитывал как домашнего пса — даже выгуливал время от времени на поводке. Ламенто не был обычным котом: он скулил, рычал, устраивал засады, никого к себе, кроме брата, не подпускал. Наверное, он приобрел эту собачью агрессивность благодаря кокаиновой дорожке, забытую Пьером на зеркальце: Ламенто слизал все до крошки. А было ему всего пять месяцев.
Даже Лола присутствовала на церемонии, хотя и не была внучкой дедушки Эдо. Моя мать хотела, чтобы девочка воспитывалась в уважении к традициям и правилам приличного общества, и демонстрировала это перед лицом многочисленной родни, собравшейся в капелле Сан-Примо.
Гроб был украшен белыми гортензиями — гордость дедушкиного сада. Катафалк вкатили при безупречном, можно сказать, ледяном, молчании. У меня, не знаю почему, мурашки по коже побежали. Я сидел на скамье между своим братом и очередной пассией моего отца — на двадцать лет моложе папаши, красивое тело, и, судя по всему, с неплохими бабками. Ну, спрашивал я себя, и какого дьявола ей сдался мой предок? Возможно, ей тоже нравилось надираться с ним вдвоем. В ряду позади нас сидели моя мать, Амедео и Лола. Я увидел, что моя сестрица явилась в ученической униформе, и меня это жутко покоробило. Я склонил голову к ее уху и спросил:
— А ты знаешь, как будет по-английски «божья коровка из глины»?
Лола подумала мгновение и отрицательно мотнула головой. Грустная и обескураженная, она напоминала в этот момент свой мобильник в стиле «гламурный металлик». И тут в этой почти виртуальной смене сцен и явлений я краем глаза заметил чудесное создание. Анита стояла в глубине капеллы, прислонившись к колонне. На ней было синее платье, волосы аккуратно убраны под изящный ободок.
