— Ты не против, если в благодарность за твой обед я приглашу тебя вечером на ужин?
— Сегодня вечером я должна помочь папе, а то он один не справится. Меня и так два дня не было, и знаешь еще что… В деревне про меня стали разное болтать. У нас ведь барре, и мы должны вести себя правильно… Но, знаешь, завтра, наверное, мы могли бы съесть по пицце в «Сирене», это там, в сторону Синалунги.
— А здесь нет какого-нибудь суши-бара?
— Знаешь, я японскую кухню не перевариваю.
— Или ресторанчик… Пиццу же мы съедим в два счета…
— С чего ты взял, что после пиццы мы сразу отправимся по домам?
Как женщины умеют подарить тебе с одной-единственной фразой целый мир? Эх, нет передо мной сейчас дорожки, чтобы нюхнуть как следует и перестать лепетать. К черту беспокойство, робость, страх потерпеть поражение или страх действовать, что для меня практически одно и то же. Чтобы не испортить впечатления, я съел и предложенные Джулией груши, после чего она взяла еще один пустой ящик, перевернула его и поставила рядом с моим.
— Ну-ка, ложись-ка… Ложись сюда, на ящики, и расскажи мне, что происходит вокруг.
— Зачем?
— Давай, ложись и рассказывай, что видишь.
Я составил ящики, вытер их бумажной салфеткой и растянулся сверху. Ни на что смотреть мне не хотелось, мне хотелось просто закрыть глаза и поспать, гудевшие ноги наконец-то обрели покой. Но Джулия настойчиво требовала от меня слов, и я принялся описывать все, что вижу вокруг, еще до конца не понимая смысла ее затеи.
— Вижу пчелу дурацкую, вон… ползает по грозди, ничего не замечает. Вижу дикие побеги… Это фемминелла…
— Откуда ты знаешь, что это фемминелла?
— Мне Кесслерши рассказали: от мелкой грозди вину порча!
— Молодец! Что еще?
— Вижу небо голубое, вижу дерево с маленькими листьями, похожее на оливу…
— Дуб, это дерево называется каменный дуб.
— Ну да, я так и сказал — вижу ветки дуба. Еще вижу проволоку, к которой подвязана лоза… Еще зеленые веревочки, которыми лоза к проволоке привязана.
— …
— Еще вижу маленькую паутинку, но без паука…
— …
— Вижу гроздь с плесенью…
— …
— Вижу листья сплетенные…
— …
— И еще краешком глаза вижу тебя…
— …
— Вот и все, что я увидел…
— А это кто?
— Это птичка, она только что прилетела! У нее красная головка, зеленые крылья и ярко-желтое брюшко.
— Неправда, птичка уже была! Короче, это зеленый дятел. Будто ее Уолт Дисней нарисовал, правда?
— Наверное.
— Ну все, поднимайся, а то сейчас придут остальные и начнут про нас невесть что придумывать.
Я встал и почувствовал себя сконфуженным еще больше.
— Скажи, зачем ты меня заставила все это делать?
— Я хотела показать тебе, как меняется реальность, если смотреть на нее с разных точек. Рассматривая мир из положения снизу, ты начнешь его больше ценить, потому что поймешь, насколько этот мир более сложен, чем мы. А мы ведь считаем себя хозяевами мира, в то время как мы здесь всего лишь гости. Мне это однажды объяснил мой дед у себя на винограднике.
— А при чем здесь пицца?
— При том. Потому что даже если ты кушаешь изысканные блюда, то это не значит, что ты получаешь больше удовольствия, или ты меньше скучаешь, или произведешь на кого-то впечатление. Знаешь ли, жизнь полна оттенков. Мы просто не умеем их видеть.
Господи боже ты мой, философия. Джулия оказалась самой настоящей девушкой «быть», с легким налетом коммунизма, дети цветов, peace and love и все такое. Если бы эти ее слова услышал Пьер, он бы немедленно надавал ей пинков под задницу, но я не таков. Я не стану ее гнобить. Напротив, девушка нравилась мне все больше и больше, даже когда она напрягала меня, рассказывая о своих светлых идеалах.
Я до смерти ненавидел этих виноградарей, когда наконец они пунктуально появились у шпалер со своими термосами с кофе и с такими глазами, будто наблюдали вся сцену в бинокль, да наплевать мне на них на всех. Нет, я, пожалуй, даже хотел бы иметь под рукой мобильник, чтобы немедленно рассказать про это on-line всем: и Стефану, и моему брату, и, почему бы нет, этой сволочи Беттеге.
Я торжествовал как человек, который вновь ощутил вкус победы, обретая утраченное самоуважение. Я приговаривал «мы-пойдем-есть-пиццу-завтра», а Джулия мне совсем не осторожно подмигивала, и от этого, сознаюсь, у меня чуть поллюция не случилась. Я принялся за работу с Кесслершами. Те вопросов задавать не осмеливались, но источали любопытство изо всех пор. Но я был слишком суеверным, чтобы позволить себе хотя бы намек на какое-либо предсказание, поэтому с головой кинулся в работу, то есть в эти чудовищные листья — в поисках спрятавшихся ягод. Я вдруг стал необычайно услужливым: угощал водой тех, кто забыл взять попить, бросался подбирать виноград, если кто-нибудь из моих напарниц ронял его на землю, старался дотянуться до самых недоступных гроздей. Это был классический случай, когда меня охватывало лихорадочное возбуждение, и, сколько помню, ни разу мне не удавалось совладать с ним. Я готов был даже запеть, если бы не стеснялся отсутствия слуха. Я и Кесслерш бы обнял, если бы не помнил об этой гребаной дистанции.
