Ион Мынэскуртэ
ЗАВТРА, КОГДА МЫ ВСТРЕТИМСЯ
НЕДЕЛЯ ПЕРВАЯ
Это было Прекрасно, как полет стрелы. С веселым свистом в ушах, с тихими беседами в салоне корабля.
Потом появился черный снаряд, и полет по программе был прерван...
Какой невероятно глупый случай, - сказал он себе, закуривая. Надо же, при возвращении, после стольких лет шатания в космических пустынях... Спаслись от монстров планеты № 2467, остались целыми и невредимыми при столкновении с этими ужасными призраками планеты с тремя солнцами... Ему хотелось ругаться, но подходящего ругательства не находилось, и он махнул рукой - что еще было делать?
Он не верил в чудеса, отлично понимая, что на помощь рассчитывать нечего. Вокруг одна звездная пустыня, бесплодная, как миллионы Сахар, если не больше. Несколько дней он наблюдал за роением солнц, методично описывающих круги и движимых дьявольской небесной механикой. Теперь они тоже попали в колесницу этой машинищи, сами стали колесиком гигантского механизма или же пылинкой, которую будет мотать туда-сюда, пока она не превратится в ничто.
"SOS!" - он подал сигнал, абсолютно не веря, что кто-то услышит его в межзвездной целине. Да если бы и услышал, вряд ли он успеет помочь. "SOS!", "SOS!" - было пустым звуком...
НЕДЕЛЯ ВТОРАЯ
Всходившие один за другим солнца были бледны, лили мутноватый свет, а он все пытался подыскать им сравнение. Должны же они быть хоть на что-нибудь похожи. Пожалуй, на туго-думных и холодных черноморских медуз. Он вспоминал море, ослепительное солнце, затем желатиновые тела, мокрые щупальца, и его колотил неприятный озноб. Самое плохое, заключил он, в том, что эти набитые плазмой чучела и их водянистый свет будут сопровождать нас вечно... И он захохотал - подумаешь, велика важность! И поморщился - подумаешь, велика важность! И нахмурился, и даже было хотел поднять руку... Но, как бы посмотрев на себя со стороны, он увидел всю курьезность, неуместность жеста.
"Мне всю жизнь фартило, - заставил он себя переключиться на другие мысли. - Должно здорово повезти, чтобы отсрочить смерть. Нам повезло. Значит, один из нас родился под счастливой звездой. Как мы только остались а живых? Что ни говори, а этот валун летел на сумасшедшей скорости... Но валун ли это?"
И на него вдруг нахлынуло былое, то самое время, когда он, мальчишка из Попешт, частенько отправлялся в долину Булбочь. Это был большой луг, длинным коридором соединявший Попешты и Булбочь. В высокой, по самые колени траве его ровесники пасли коров. Порой они задирались, бросались камнями. Однажды кто-то угодил ему камнем прямо под коленную чашечку, и он упал как срезанный. Наконец боль приутихла, но ходить было нельзя - нога не слушалась, вдруг став чужой. Подчинялась она не ему, а синяку, расплывшемуся под коленом. Помнится, это ужасно его обескуражило. Было все при себе руки, ноги, голова, небо, деревья, воздух, и все же что-то неуловимо переменилось, и он беспомощно озирался, стараясь постичь - что же именно переменилось?..
Вот и сейчас он был беспомощен. Устремив глаза в пустоту, казнился мыслью - откуда тут быть радости? Правда, радость скорее походила на страдание, но все же была радостью. Стало ясно как при свече - положение безвыходное, отчаянное. Но ведь вот же теснится в груди это неуместное чувство радости! Может, потому что удалось остаться в живых? - снова подумалось ему. Но что за штука - жизнь? И что это за жизнь, если ты закупорен в консервной банке? Ты можешь двигаться, пить, курить, отвечать на вопросы - но это еще далеко не жизнь. С чего бы вдруг возрадоваться? А может, жизнь - возможность мыслить, и мой разум радуется, что у него достаточно времени хорошенько поразмыслить над тем, над чем стоит поразмышлять. Собственно, подумал он, довольно любопытная вещь, да, весьма любопытная, как это мне раньше не пришло в голову: в юности человек либо вовсе не думает о смерти, или же думает о ней с ужасом. Ближе к старости он начинает привыкать к этой мысли, а к концу жизни (если только умирает естественной смертью) совершенно спокойно относится к уходу в небытие. Разум уже не возмущается, он подводит итоги - все, что надо было сделать, сделано, продумано, завершено и больше ничего не остается. Есть поверье, если человек не доделал что-то до конца или же когонибудь ждет, он не спешит умереть. Любопытно, не правда ли? Но что же нам еще делать, кого нам ждать? Нет слов, один вопрос пока не утрясен. Что ни говори, в этой идее есть рациональное зерно. Давно, когда меня и в помине не было, люди жили что-то около пятидесяти-шестидесяти лет. В мои мальчишеские годы они доживали до восьмидесяти и девяноста. А теперь живут сто пятьдесят лет и даже больше.
- Жан! - крикнул он в другой конец салона. - Отчего люди так долго живут?