– Ух ты, – сказала Рита. – Если у человека трояк, большего от него требовать нечестно. А с ними будет весело или нет?
– Будет, – сказал я. – Они симпатяги.
– Причем я симпатичнее его, – сказал Лека Шорохов. – Лучше. Вас как зовут?
– Анжелика, – сказала Ритка.
Кау сказал:
– Мое любимое имя.
Ритка стала смеяться и закатывать глаза, а я быстро написал на стекле для Леки и тут же стер: «Рита». Лека сказал:
– А мне больше по душе «Рита». – И моментально заработал очко, потому что, во-первых, показал, что он не подлиза, не дамский угодник, а во-вторых, потому что отгадал настоящее имя. Ритка поплыла от восторга и сказала Леке, что, раз так, пусть он ее так и называет.
Кау загрустил, и я спросил у него, как ему жилось на Селене, как «читалось».
– Недурственно, – сказал он важно. – Скукотища, правда, ужасная. Я однажды смотрю – наш «Воробей» прилетел. Я обрадовался, думал, это Палыч вас привез или кого-то из других классов. Оказалось – ничего подобного, он один прилетел (я его потом встретил) за какими-то новоиспеченными певчими полихромными птичками – на Селене, будто бы, вывели новую породу.
– Его бы одного не выпустили с Земли, – сказал я.
– Ну да, не выпустили бы! Документацию на рейс он сам заполняет – что хочет, то и напишет, а на Селене у него диспетчер приемки знакомый.
Пока Гриша рассказывал, я просунул руку под пульт управления и приладил потихоньку свою приставку.
– Да и вообще наш «Воробей» – такая несерьезная безделушка, что его теперь даже не на космодроме «Факела» держат, а прямо возле школы, в дубовой роще.
– Летаете иногда? – спросил я.
– С тех пор, как ты от нас отключился – ни разу, – сказал Лека.
Ритка сказала:
– А меня в космос возьмете?
Лека мгновенно ответил, что запросто, он лично внесет ее в списки.
Кау сказал, что ничего не выйдет, Эльза будет против, и тут пришел папа со здоровой картонной коробкой, в которой брякали кастрюли, и я познакомил его с ребятами. Я сказал им, что подброшу их к «Тропикам», и с места так шарахнул «амфибию» резко вверх, что они все обалдели. Папа закричал, что я сорву двигатель, я засмеялся и с полминуты еще гнал «амфибию» вверх в сумасшедшем темпе, все сидели «притихшие, открыв рты, бортовые сигналы я отключил и включил их снова только тогда, когда вернулся на нормальную высоту и повел «амфибию» над городком по-человечески.
– Как это ты умудрился? – спросил папа.
– Фокус, – сказал я.
– Надеюсь, в последний раз, – сказал он.
Ритка сказала:
– Рыж, ты ненормальный.
Я посадил «амфибию», как пушиночку, рядом с антикварным магазином; до «Тропиков» было рукой подать, я сказал папе, не заскочит ли он в антикварный один, а я еще поболтаю с ребятами, и он ушел.
Кау спросил вдруг вполне серьезно, без всякого трепа:
– Скажи, а противно, наверное, ходить в его начальниках? А? Вернее, не противно, а… Ну, ты понимаешь…
– Да, – сказал я. – Очень.
Больше он ничего не спрашивал, и вообще разговор не клеился. Вернулся папа, и ребята стали прощаться.
– Всем привет, – сказал я. – Девочкам Вишнячихам персональный.
– Ты забегай, – сказал Кау, вылезая и подавая руку красавице Кууль.
– Привет, Рыж, – сказала она.
Они попрощались с папой, а Лека, стоя уже под дождем (одна голова в «амфибии»), добавил:
– Ты не затягивай визит, старина. Скучно – дико. Даже Натка потеряла свою взрывную форму, ходит как в воду опущенная, у нее, кстати, хомяк умер, Чучундра.
– Как? – сказал я. – Как умер? Я ее только вчера видел!
– Не знаю, – сказал Лека. – Значит, сегодня и умер. Ну, приветик! – И захлопнул дверцу.
С минуту я молча барабанил пальцами по пульту управления.
– Жаль, -сказал папа. – Славный был зверь.
– О чем речь, – сказал я. – Я даже не знаю, в чем дело. Кормила она его наверняка грамотно… Ну что, купил?
– По-моему, классный подарок, – сказал он, разворачивая и подавая мне какую-то небольшую, удлиненную, легкую коробочку. – И забавный, и достаточно редкий. Очень старинная вещь.
Донышко коробочки было блестящее, крышка – беленькая, а сама она – нежного зеленовато-голубого цвета. По бокам коробочки были изображены березы, а спереди – зеленая витиеватая ветка, почти окружающая черно-белый портрет какого-то человека. Был еще текст надписи, но свет в «амфибии» я не зажег и не стал вчитываться.
– Что за материал? – спросил я и пощелкал по коробке.
– Жесть, – сказал папа. – Теперь такой не бывает. Жили же люди.
– А что это вообще за коробочка? Какое у нее назначение? И чей портрет?
– Строго говоря, это просто таким вот образом упакованный чай, но одновременно это и изящная коробочка для хранения чая вообще, любого. А чей портрет, угадай сам, да там, к тому же, и написано.
Я не стал отгадывать и прочел все, что было написано на этой уникальной коробке. Сзади крупно: «Чай русский» и чуть ниже и мельче: «Рязанская чаеразвесочная фабрика», а по самому низу коробки, вокруг: «ГОСТ 1938-46 МПП РСФСР ГОСГЛАВДИЕТЧАЙПРОДУКТ, чистый вес 50 г. Цена чая с чайницей 61 коп.».
– Не нашел, кто это? Вой же, видишь под портретом – «С. Есенин», наш великий Сергей Есенин.
– Бог ты мой! – сказал я. – Да ведь не похож ни капельки.
