«Все мобилизационные пункты России переполнены!… Огромные очереди в военные комиссариаты выстроились не только в Москве и Ленинграде, но и в зоне восстания – в Челябинске, Перми, Ижевске, Кургане и даже в Екатеринбурге!…»
Было совершенно непонятно откуда – разве что из Центра космической разведки НАТО – у ЦРА эти сведения.
«Таким образом, – вещали советологи Reiter, – расчеты Стрижа подтверждаются: перед лицом китайского вторжения советский народ начал отходить от восстания и значительная часть мужского населения сразу же устремилась в армию. А сплотить вокруг правительства всех остальных помогут первые же телекадры китайско-израильской интервенции. И напрасно руководители восстания еще твердят по своим радиостанциям о том, что вся эта военная истерия – провокация Патриотического правительства. Русские уже их не слушают…»
Да, страна уже не слушала уральские радиостанции и голоса Зарудного, Стасова, Колесовой и других руководителей восстания. Страна слушала военные марши и «Патриотическую сонату» и с минуты на минуту ждала официального сообщения о начале войны с Китаем. Царицын-Польский смотрел на огромные электрические часы на стене, показывающие время в Москве, на Урале, в Хабаровске и во Владивостоке, видел, что на хабаровском циферблате стрелки приближаются к роковой цифре «4 утра», и все чаще поглядывал за стеклянное окно в комнату редакции «Последних новостей». Но там самый главный – ТАССовский – телетайп по-прежнему молчал, не выдавая ни строки. И пусто, серо было на экранах правительственной телесвязи.
– К черту! К черту! Чтоб я вас тут не видел больше никого! – Царицын-Польский нервно вытолкнул в коридор очередных зевак, постоянно заглядывающих в зал, захлопнул дверь и даже запер ее, включил табло «НЕ ВХОДИТЬ!!!». «С-с-с-суки!» – выругал он про себя некое высшее начальство, видя, что пленки с увертюрой к «Весне в России» осталось в видеомагнитофоне меньше, чем на две минуты. Конечно, суки! Ведь совершенно ясно, что война уже решена и даже, скорей всего, началась. Так зачем же мучать людей, держать в напряжении, изматывать нервы? И что ставить после увертюры? «Патриотическую»? Или опять «Весну России»? Или марш из «Спартака» Хачатуряна?
Царицын-Польский уже протянул руку к стеллажу с табличкой «ОФИЦИАЛЬНАЯ МУЗЫКА (Патетика)» и взял кассету с пленкой «Спартака», когда за его спиной раздался характерный звук включения пульта видеосвязи. Режиссер замер, не поворачиваясь, его плечи одеревенели, а ноги сразу стали ватными. Итак, началось! Война! Господи, продли последний миг этого еще мирного бытия и сделай чудо! Сделай чудо! Не допусти, чтобы наши бросили на Пекин атомную бомбу! Ведь и у китайцев есть стратегические ракеты с ядерными боеголовками, а у меня дети, трое детей!…
– Товарищ Царицын! Повернитесь, наконец, к камере! – произнес у него за спиной удивительно знакомый голос – до того знакомый, что Царицын-Польский от изумления не поверил сам себе и решил, что он сходит с ума.
Он стремительно повернулся к пульту видеосвязи в надежде, что этот голос ему просто померещился. И от испуга выронил из рук кассету со «Спартаком».
На одном из шести экранов пульта видеосвязи был Михаил Сергеевич Горячев – лично, сам! За его спиной стоял какой-то небритый молодой мужчина, тоже удивительно знакомый, но, кто это, Царицын-Польский не мог сейчас вспомнить. А вот Горячев!…
– Слушайте меня внимательно, – сказал с экрана Горячев. И вдруг поморщился: – Да закройте рот! Я же не с того света. Я говорю из Штаба Курганской авиационной дивизии. Немедленно выпустите меня на все каналы телевидения!
– Но… но… но это… Мне же нужно разрешение…-пролепетал Царицын-Польский.
– Очнитесь, Царицын! – нетерпеливо перебил Горячев. – Какое разрешение? Я, Президент Советского Союза! Вы понимаете? Я глава Правительства. Выполняйте! Выпустите меня на все каналы, немедленно!
– НО… Но я же не могу без… – Царицын-Польский бессильно оглянулся и обнаружил, что он один в зале. Ну да, вспомнил он, я же сам выгнал всех зевак!
– Идите сюда! – властно приказал с экрана Горячев. Ближе!
