Я только что получил подтверждение от Адельмо Саломара, что могу снова напечатать небольшой тираж «Уробороса», это будет четвертая книга в серии. На его письме чилийская марка, я повесил его в рамке над рабочим местом. Все новые знакомые в восторге от моих изданий. Я продолжаю выпускать сборники ограниченными тиражами и получил несколько хвалебных отзывов, о моих книгах даже упомянули в журнале «Поэзия», в статье о художественной печати. Я ценю это внимание, но, как я слышал от поэтов, с которыми был шапочно знаком лет десять назад, люди задаются вопросами, куда делся Джон Доминик Блэкстон и не знаком ли я с ним.
– Мой старый друг, – обычно отвечаю я.
Однажды утром я натыкаюсь на новости о том, что ФБР арестовало доктора Тимоти Уэйверли, живущего под именем Тимоти Филт в летнем домике неподалеку от Такомы в штате Вашингтон. Его засекли, когда он покупал продукты в супермаркете, камеры с распознаванием лиц обнаружили его, несмотря на бороду и вязаную шапку, натянутую до самых глаз.
Уличные камеры проследили маршрут его машины, один перекресток за другим, и наконец полицейский дрон нацелился на его машину и следовал за ним весь полуторачасовой путь к домику. Учитывая, что он мог быть вооружен и опасен, домик взял штурмом полицейский спецназ из Такомы и фэбээровцы из Сиэтла. При аресте оказалось, что нужды в применении силы не было, Тимоти был безоружен и сдался сам.
В заявлении ФБР говорится, что женщина, живущая вместе с Тимоти Уэйверли, это та самая свидетельница, которую разыскивало Бюро, чтобы допросить по делу Ханны Масси и еще тридцати случаям исчезновения или убийств женщин, связанным с семьей Уэйверли, и в Пенсильвании, и в Алабаме. Зовут свидетельницу Дарвин Харрис, она из Сан-Франциско. ФБР опубликовало фотографии – старые снимки Альбион, которые, видимо, сохранил Тимоти после взрыва в Питтсбурге. Она выглядит такой юной.
Мне не хватает духа смотреть на подобные события, но когда звонит Гаврил и сообщает, что президент Мичем наденет на казнь платье от Фезерстона, я включаю телевизор, посмотреть на спектакль, настолько это иронично. Тетя смотрит в гостиной пьесу Вацлава Гавела, а я лежу в кровати со стаканом теплого молока и гляжу на плоский экран поменьше, приделанный к стене над книжной полкой.
«Алое платье с жестким гофрированным воротником цвета слоновой кости, создающим ореол вокруг ее головы. Прямо королева Елизавета. Ее заплетенные в косы волосы словно ленты струятся по плечам. На глазах у нее черная кружевная повязка».
– Я смотрю, – говорю я Гаврилу. – Я ее вижу.
Королева Америки, так ее называют. Выглядит она и впрямь как на старинном портрете Елизаветы I, а может, как дама червей. Президент Мичем вершит казнь в розарии, где цветут гигантские генетически модифицированные розы – красные, розовые, белые. Мичем как раз успеет на начало Недели моды в Нью-Йорке, вылетев из Вашингтона после приема в саду. Вводят заключенных в черных робах, как всегда девять. Их ставят на колени.
«Госпожа президент Соединенных Штатов…»
Мичем останавливается у каждого заключенного, чьи преступления символизируют вечные угрозы для страны и президента. Один обвиняется во взрыве трубчатой бомбы в ресторане в Миннеаполисе, погибло тринадцать человек и несколько десятков получили ранения. Женщину обвиняют в том, что она выложила в сеть секреты АНБ и тем самым нанесла ущерб суверенитету Америки. Тимоти и Уэйверли тоже среди этих девяти, обоих обвиняют в многочисленных убийствах на территории двух штатов.
Без титров я бы их и не узнал – голова Тимоти выбрита, и шрамы змеятся по черепу белыми червями, а волосы Уэйверли стали короче, локоны обрезаны, превратившись в седую щетину. Мичем идет вдоль шеренги заключенных, осматривая их. Около Уэйверли и его сына она не останавливается, не уделяет им особенного внимания, просто бросает быстрый и презрительный взгляд, как и на всех остальных. Она предлагает осужденным возможность раскаяться и присягнуть в преданности американскому флагу.
– Мне пора, – говорю я Гаврилу.
– Звякни мне, если захочешь это обсудить, – отзывается он.
Мичем останавливается перед Уэйверли и предлагает ему попросить о помиловании. Я рассчитывал, что Уэйверли попросит его пощадить, учитывая давнюю историю их отношений – когда-то он сказал, что создал Мичем, она всем обязана ему, – но когда Мичем заканчивает речь и спрашивает, есть ли у кого-либо причины просить о снисхождении, Уэйверли молчит. Просто смотрит на Мичем, точнее, смотрит сквозь нее, как будто сфокусировался на чем-то за ее спиной, на чем-то далеком от этой процедуры. Когда его губы наконец начинают шевелиться, комментаторы предполагают, что он читает двадцать третий псалом.
