За все годы знакомства у нас было всего несколько значительных ссор, в основном по пустякам, вообще без причины, но однажды я обидел ее в этом парке и теперь не могу бродить здесь, не вспоминая боль, которую ей причинил. Тереза любила этот парк. Другие парки в городе тоже были прекрасны, но слишком вылизаны для любителей пробежек и семей с детьми в колясках. А у реки Девять Миль оставались неухоженные места, где можно сойти с тропы и найти цветы на залитых солнцем пятачках.
Несмотря на бесчисленные прогулки по этим дорожкам, память возвращает меня к единственному дню, когда я так постыдно ее обидел. Новый слой – журчание ручья неподалеку. Новый слой – пение птиц. Новый слой – прохлада тени и запах почвы. Ветер в листве. Я помню, на Терезе был кардиган цвета древесной коры, а ее волосы – цвета золотистой листвы, умирающей на ветвях. Мы держались за руки, ее пальцы были холодными. Она о чем-то задумалась, глядя через плечо на лес и собирающиеся там тени.
– Может… даже не знаю. Может, это и к лучшему, что мы ее потеряли, – сказал тогда я. – Может, лучше нам не иметь детей. Вся эта суматоха…
Она не закричала, а осела на землю, рухнула на тропу, как будто лишилась легких.
– Прости, – пробормотал я в попытке ее утешить, но ничего не вышло.
До сих пор не понимаю, зачем я произнес те слова, и каждый раз при воспоминаниях об этом в груди разливается тяжесть от чувства вины. Мимо без остановки пробежал человек, и я подождал, пока он скроется из вида, прежде чем снова заговорить.
– Ты как? – спросил я.
Она стояла на коленях, уронив голову на руки, и все твердила: «Нет, нет, нет», пока свет не угас, а сырость не проникла в ее одежду, словно пальцами мертвеца, тогда я помог Терезе подняться, и мы пошли дальше. Под переменчивым вечерним солнцем мы пошли дальше к ручью – полюбоваться, как затухающий свет рассыпал бриллианты на поверхности воды. В тот вечер мы были одни, примирившись с потерей и понимая, что выкидыши случаются ежедневно с тысячами других людей, но наш – совсем другое дело, потому что это была наша дочь, наш нерожденный ребенок.
Собирается ночь. Я оставил Терезу на тропе, и ее плач о потерянном ребенке заполнил промежутки между лесными шорохами.
Спускаясь по склону к ложу реки, я цепляюсь за низкие ветки. Время в Архиве переключается на конец апреля, чуть раньше семи вечера. Я нахожу Ханну наполовину погруженной в ил и смотрю на ее тело, пока не заходит солнце. Я корректирую световые фильтры и продолжаю смотреть.
Думай.
Я загружаю заметки к делу № 14502 и начинаю поиск с того места, где передал его Куценичу и «Стейт фарм», отслеживаю Ханну в ее последние часы перед тем, как сообщили о ее исчезновении, – она в университетском городке Карнеги-Меллона, за несколько недель до весенних экзаменов.
В то утро она проснулась поздно, а накануне дважды до хрипоты репетировала мюзикл «Спамалот» для весеннего карнавала. Ханна играла в нем Владычицу озера и в свои последние часы брела по припорошенным снегом улицам, напевая музыку из вчерашней репетиции, в полный голос, несмотря на ранний час. Через несколько недель труппа будет играть «Спамалот» без нее, посвятив спектакль Ханне, пропавшей девушке, и сцену завалят цветами.
В программках напечатают ее фото, снятое в старших классах, и написанное друзьями посвящение, а после каждого спектакля актеры будут принимать у растроганных зрителей пожертвования на продолжение поисков. Но этим утром Ханна, первокурсница факультета психологии, поет «Жалобу дивы», на ней ярко-розовые сапоги и пальто из верблюжьей шерсти, из-под вязаного берета выбиваются светлые локоны. Она надела бордовые спортивные штаны и клетчатую толстовку, собираясь позаниматься в библиотеке перед несколькими оставшимися лекциями. Прежде я уже следовал за ней.
Однако раньше я хотел выяснить, погибла ли она от бомбы или до того, в рамках спора по страховке. Сейчас же мне нужно узнать, кто ее убил, убедиться, что ее убил Тимоти, найти связь между ними, если получится, или обнаружить ее убийцу. Сохранить доказательства где-нибудь в безопасном месте, куда у меня будет доступ, чтобы, если придется, я мог распространить эти факты, тем самым получив рычаг против Тимоти и обезопасив себя.
Ханна перехватила завтрак в университетском центре – кофе и булочку с корицей, – листая весенний выпуск Vanity Fair. Пока она ест, я проверяю университетский центр, нет ли поблизости кого-то подозрительного, однако никто не обращает на нее внимания, здесь только лица мертвых студентов и преподавателей, скорее всего, все они погибли при взрыве, когда вернулись на занятия в следующем семестре. Допив кофе, Ханна идет по университетскому городку, и ее постоянно останавливают друзья – другие актеры, девушки из сборной по легкой атлетике, однокурсники, соседи по общежитию, профессора, с которыми она на дружеской ноге. Вместо пяти минут она тратит сорок пять, чтобы добраться до аудитории, где читают лекцию по психологии. Там уже сидит человек восемьдесят первокурсников.
