Ответа нет, и я проскальзываю внутрь. Металлический смрад вызывает тошноту, но в ужас меня повергает не вонь. Увидев его, я кричу. Мертвец распластался на диване, ступни свисают на ковер, кровь на потолке и стенах разлита дугой, словно кто-то разбрызгивал ее из шланга. Я пячусь к двери и сшибаю с подставки телевизор. Я все кричу и кричу. А может, просто хотел закричать, но вонь от крови наполняет рот пленкой и заглушает крик. Болван. Это он, лежит в брюках, но с головы содран скальп, лицо превратилось в кровавую маску, волосы валяются рядом, на сброшенной подушке, словно он встал с постели после сна и оставил их там.
Начинка пульсирует красным, пытается позвонить по 911, но я изменяю настройки системы оповещения, и Начинка сканирует окрестности в поисках машин «Скорой помощи», подбирает обучающие видеоролики по сердечной реанимации, накладывает на труп белые схемы, показывающие, куда именно положить руку и надавить.
Позвонить Келли? В полицию? Нет-нет, не стоит. Я никогда прежде не видел труп – вот так близко, в реальности. Проходит минут десять-пятнадцать, прежде чем я начинаю хоть немного соображать, прежде чем выравнивается дыхание, хотя сердце до сих пор колотится, как у кролика. Эта квартира – его студия. Из мебели только диван и телевизор. Еще здесь есть кухня и спальня. Остальное пространство – белого цвета (теперь в пятнах крови), а многочисленные камеры опрокинуты и разбиты.
Здесь есть сцена на зеленом фоне, с тазами и веревками, на них сушится фиолетовая выкрашенная ткань. Боже мой, это же попытка стереть тот первый след Альбион, который я нашел в квартире Пейтон. Я открываю окно и от свежего воздуха чувствую себя пьяным. Я свешиваюсь через балконные перила и несколько минут корчусь в приступах рвоты, прежде чем снова беру себя в руки, чтобы посмотреть на тело. Тот, кто это сделал, нацелился на лицо – оно все исполосовано, словно его яростно терзали бритвой во всех направлениях. Шея перерезана, голова почти отделена от тела.
Столько крови, господи, сколько же крови! Покрывало промокло, как бумажное полотенце, ковер превратился в болото. Ладони Болвана отрезаны, но до сих пор лежат у него на коленях. В точности как у Твигги – и это сделал Тимоти. Я пытаюсь не запачкаться в крови, но она уже на мне – на брюках, на ботинках. Верхнюю часть черепа Болвана отпилили и выковыряли мозг. Мозги разбросаны по подлокотнику дивана, Начинка исчезла. Глаза тоже вырезаны, вместе с глазными линзами.
Блин, блин, блин! Остатки здравомыслия подсказывают, что нужно вытереться чистым полотенцем из ванны, насколько это возможно, вытереть руки и подошвы ботинок, и все, к чему я прикасался, в надежде, что полиция, обнаружив труп, меня не выследит. Я вытираю стену, нечаянно размазывая кровь Болвана. Хватит, остановись! Бросаю полотенце в ванну. Стираю кровь с подошв и ставлю ботинки у двери. Носки тут же пропитываются кровью с ковра, липкой и холодной, но я остаюсь босиком, чтобы потом не наследить в коридоре. Я пробыл здесь уже двадцать минут, слишком долго.
Сосредоточься, наконец! Тереза. Я пришел, чтобы найти Терезу, или сведения о Ханне Масси, или о Тимоти, или об Уэйверли. Эта информация наверняка хранилась в Начинке Болвана, но она пропала. Я иду в спальню. На столе навалена одежда и бумаги, компьютер вскрыт и выпотрошен. Я копаюсь в бумагах – там счета, рисунки, что-то непонятное. Ничего о Терезе или Ханне Масси, ничего о Тимоти или Уэйверли, пусто. Меня трясет, нужно выбираться. Возвращаясь обратно в гостиную, я боюсь, что труп Болвана вдруг оживет и встанет. Я таращусь на него, почти желая, чтобы мертвец остался мертвецом. Больше здесь ничего нет.
Но не совсем.
Над диваном висит несколько акварелей – всего шесть, одного размера и в одинаковых деревянных рамках, на бежевой бумаге. Рисунки явно сделаны рукой мастера, но небрежные, выполнены чернилами, углем и акварелью, и на всех изображен один и тот же дом, дом в Гринфилде со словами Христа на стене. Дом жены Уэйверли, дом Тимоти. Я вспоминаю о «картах памяти» Тимоти, которые мне показывал Симка. Это тоже нарисовал Тимоти? Нет, стиль другой. В этих работах видны отчаяние и безнадежность, архитектура написана угловато, в стиле кубизма – обрушившийся карниз, покосившаяся стена, оконная рама без стекла, гнилая дверь в подвал.
Написанные белой краской слова Христа тоже стали нечитаемыми, если не знать цитату: «Если кто не родится свыше…». Это рисунки призрачного места, сделанные призраком. Я отодвигаю от стены кушетку с телом Болвана, чтобы снять рисунки. Они слишком тяжелые, чтобы унести все, и трясущимися руками я вынимаю их из рам, замарав первые два кровавыми отпечатками, но с остальными я более аккуратен. Сворачиваю рисунки вместе и засовываю рулон в карман пиджака. Отпечатки на рамах? Вытираю их и бросаю в ванну вместе с окровавленными полотенцами. Я надеваю ботинки, ощущая кровь Болвана на ступнях, словно ходил в воде.
