Завтрак для чемпионов полностью

Он знал, как нелепо он выглядит. Он ожидал, что его встретят отвратительно, он мечтал вконец смутить всех участников фестиваля. Он ехал сюда издалека в самом мазохистском настроении. Он хотел, чтобы с ним обошлись, как с тараканом.

Если рассматривать его как машину, то он был в сложном, печальном и смехотворном положении. Но священная его сердцевина – его сознание – так и оставалась неколебимым лучом света.

И эта книга пишется машиной из плоти и крови в содружестве с машинкой из металла и пластика. Кстати, пластик этот – близкий родственник той гадости, которая засоряла Сахарную речку. А в сердцевине пишущей машины из плоти и крови сокрыто нечто священное – неколебимый луч света.

В сердцевине каждого, кто читает эту книгу, – тот же неколебимый луч света.

Только что прозвенел звонок в моей нью-йоркской квартире. И я знаю, что будет стоять на пороге, когда открою двери: неколебимый луч света.

Дай Бог здоровья Рабо Карабекьяну!

Слушайте: Килгор Траут выбрался из речки на асфальтовый пустырь – там была стоянка машин. План у него был такой – войти в холл гостиницы босиком и чтобы от его мокрых ног остались вот такие следы:

Траут придумал так: кто-то возмутится, что его босые ноги оставляют следы на ковре. И тогда он сможет с величественным видом возразить: «Собственно говоря, что вас так возмущает? Я просто пользуюсь первопечатным станком. Вы читаете броское, всем понятное заявление: “Вот он – я! Вот!”»

Но оказалось, что Траут не стал шагающим печатным станком. Его ноги никаких следов на ковре не оставляли, потому что они были облеплены высохшей пластмассой. Вот какой была структура пластмассовой молекулы:

Молекула эта бесконечно делилась, образуя совершенно непроницаемую, плотную пленку.

Эта молекула и была тем чудовищем, которое двойняшки, сводные братья Двейна – Лайл и Кайл, – пытались атаковать своими автоматами. Из этих молекул состояло то вещество, которое испакостило пещеру Святого чуда.

Человека, который научил меня, как написать формулу молекулы пластмассы, зовут профессор Уолтер Г. Стокмайер из Дармутского колледжа. Он специалист в области физической химии, мой друг и очень занятный человек. Я его не выдумал. Я и сам хотел бы стать профессором Стокмайером. Он блестящий пианист. Он изумительно бегает на лыжах.

И когда он начертал эту четкую формулу, он отметил те места, где все будет повторяться бесконечно, и отметил так же, как я всегда отмечаю бесконечные повторения.

Как мне кажется, самым подходящим концом любого рассказа о людях, если принять во внимание, что теперь жизнь есть полимер, в который туго запеленута наша Земля, было бы то самое сокращение, которое я сейчас изображу крупно, – мне оно очень нравится:

Именно для того, чтобы подтвердить непрерывность этого полимера, я так часто начинаю фразу с «и» или с «и вот» и столько абзацев кончаю словами «и так далее».

И так далее.

– Как все похоже на океан! – воскликнул Достоевский.

А я говорю: «Как все похоже на целлофан!»

Итак, Траут вошел в холл гостиницы, как печатный станок с высохшей краской, и все же никогда еще в холл не входило такое ни с чем не сообразное человеческое существо.

Вокруг него повсюду находилось то, что люди называли зеркалами, а он «лужицами». Вся стена, отделявшая холл от коктейль-бара, была «лужицей» в десять футов вышиной и тридцать – длиной. И на автомате для сигарет, и на леденцовом автомате были свои «лужицы». Траут заглянул туда – захотелось посмотреть, что там делается в Зазеркалье, в другом мире, – и увидел какое-то старое чумазое существо: стоит босиком, глаза красные, брюки закатаны до колен.

Случайно в этот час, кроме Траута, в холле находился только молодой красавчик – дежурный администратор Майло Маритимо. И одежда, и цвет лица, и глаза у Майло были похожи колером на разные сорта маслин. Он окончил курсы гостиничных администраторов при Корнельском университете. Он был гомосексуалистом и внуком Гильермо – Вилли-малыша, личного телохранителя знаменитого чикагского гангстера Аль-Капоне.

Траут остановился перед этим безобидным человечком, расставив босые ноги, и, широко раскрыв объятия, представился.

– Прибыл Страшный Снежный Человек! – сказал он Майло. – А если я не такой чистый, как все снежные люди, то лишь потому, что меня еще ребенком похитили со склонов горы Эверест и отдали в рабы в Рио-де-Жанейро, в бордель, где я пятьдесят лет чистил невыразимо грязные нужники. Один из клиентов как-то провизжал в мучительном экстазе своей партнерше, хлеставшей его плеткой, что в Мидлэнд-Сити готовится фестиваль искусств. Услыхав это, я удрал, спустившись по веревке, сплетенной из вонючих простынь, украденных из корзины с грязным бельем. И я прибыл в Мидлэнд-Сити, чтобы перед смертью получить признание как великий художник, каковым я и являюсь.

Майло Маритимо с обожанием глядел на Тра-ута сияющими глазами.

– Мистер Траут! – восторженно воскликнул он. – Я узнал бы вас где угодно. Добро пожаловать в Мидлэнд-Сити! Вы так нужны нам!

– Откуда вы знаете, кто я такой? – спросил Траут. До сих пор никто никогда не знал, кто он.