бальности охвата, по ощущению земного шара как
одного целого Маяковский ближе всех других зару-
бежных поэтов к Уитмену, которого, видимо, читал в
переводах К. Чуковского, спасшего великого амери-
413
канца из засахаренных рук Бальмонта. С Уитменом
Маяковского роднит воспевание человеческой энергии,
инициативы, физической и нравственной мощи, пони-
мание будущего как «единого человечьего общежи-
тия». Однако право на вход в это общежитие, по
Маяковскому, не должно быть предоставлено эксплу-
ататорам, бюрократам, нуворишам от капитализма
или от социализма, карьеристам, приспособленцам,
мещанам. Для них, по Маяковскому, в будущем мес-
та нет — разве только в виде поучительных экспона-
тов. Уитменовские границы допуска в будущее не-
сколько размыты, неопределенны. Маяковские границы
допуска в будущее непримиримее, жестче. Разница
этих двух поэтов происходит от разницы двух рево-
люций — американской и русской. Если говорить о
происхождении поэтической формы Маяковского, то
корни ее не только в фольклоре и русской классике,
о чем я уже говорил выше, но и в новаторстве луч-
ших живописцев начала двадцатого века. Не забудем
о том, что Маяковский был сам талантливым художни-
ком и в живописи разбирался профессионально. «А чер-
ным ладоням сбежавшихся окон раздали горящие
желтые карты» или: «Угрюмый дождь скосил глаза, а
за решеткой четкой...» — это язык новой живописи.
Кандинский, Малевич, Гончарова, Ларионов, Татлин,
Матисс, Делонэ, Брак, Леже, Пикассо — их поиски
формы на холстах шли по пересекающимся паралле-
лям с поисками Маяковского в поэзии. Однако Мая-
ковский восставал против замыкания формы самой в
себе: «Если сотню раз разложить скрипку на плоскос-
ти, то ни у скрипки не останется больше плоскостей,
ни у художника не останется неисчерпанной точки
зрения на эту задачу». Именно поэтому, называя
Хлебникова «великолепнейшим и честнейшим рыца-
рем в нашей поэтической борьбе», Маяковский все-
таки оговаривался: «Хлебников — поэт для произ-
водителя». Поэтическая генеалогия Маяковского вет-
виста, и ее корни можно найти и в других, смежных
областях искусства — например, в кино. Многое у
Маяковского сделано по методу киномонтажа. Но
лишь небольшой поэт может быть рожден только ис-
кусством. Из генеалогии Маяковского нельзя выбра-
сывать его самую главную родительницу — историю.
История предопределила его характер, голос, образы,
414
ритмы. Большой поэт — всегда внутри истории, и ис-
тория — внутри него. Так было с Пушкиным, и так
было с Маяковским. Все, что случилось с револю-
цией, случилось с ним. «Это было с бойцами или
страной, или в сердце было моем». Таков сложный
и далеко не полный генезис Маяковского — этого
гигантского ребенка истории и мировой культуры,
который родился огромным и сразу пошел по зем-
ле, оставляя вмятины на булыжных мостовых.
Когда пришла революция, для Маяковского, в
отличие от многих интеллигентов, не было вопроса,
принимать или не принимать ее. Он был сам ее про-
роком, ошибшимся всего на один год: «В терновом
венце революций грядет шестнадцатый год». Снобы
упрекали Маяковского за то, что он продался боль-
шевикам. Но как он мог им продаться, если он сам
был большевиком! С другой стороны, некоторые
догматические критики упрекали Маяковского в анар-
хизме, в индивидуализме, в формализме и т. д.
Его большевизм казался им недостаточным. К Мая-
ковскому пытались приклеить ярлык «попутчик» —
это к нему, своими руками укладывавшему рельсо-
вый путь социализма! Огромность Маяковского не
укладывалась ни в снобистское, ни в догматическое
прокрустово ложе — ноги в великанских ботинках
непобедимо торчали в воздухе. Их пробовали отру-
бить — ничего не получалось, крепкие были ноги.
Тогда начали пилить двуручной пилой, тянули то в
правую, то в левую сторону, забывая, что зубцы
идут — по живому телу. Но Маяковский не подда-
вался и перспиливанию — зубцы ломались, хотя и
глубоко ранили. Тончайший мастер лирической про-
зы Бунин, упав до глубокого озлобления, в своей
дневниковой книге «Окаянные годы» карикатурно
изобразил Маяковского как распоясавшегося «гря-
дущего хама». Есенин, которого постоянно ссорили с
Маяковским окололитературные склочники, написал
под горячую руку: «А он, их главный штабс-маляр,
поет о пробках в Моссельпроме», Сельвинский, срав-
нивая уход Маяковского из «Лефа» с бегством Тол-
стого от Софьи Андреевны, доходил до прямых
оскорблений: «Его (Толстого. — Е. Е.) уход был взры-
вом плотин, а ваш — лишь бегством с тонущих фло-
тилий. Он жизнью за свой уход заплатил, а вы хо-
415
-
тите — чтоб вам заплатили». Даже Кирсанов, вве-
денный Маяковским за руку в поэзию, и тот во
время ссоры с учителем допустил явный некрасивый
намек на него в стихотворении «Цена руки», о чем,
вероятно, сожалел всю жизнь. Вышла целая книжка
Г. Шенгели «Маяковский во весь рост» издеватель-
ского характера. Бойкот писателями зыставки Мая-
ковского, выдирка его портрета из журнала «Печать
и революция», запрещение выезда за границу, бес-
престанное отругивание на выступлениях — все это
было тяжело, все это по золотнику и собиралось в
смертельную свинцовую каплю. Маяковский был не
