Помимо боевых ран, появилась и раненость болью
других народов, раненость красотой чужой земли,
открывшейся перед глазами. Эта земля становилась
своей не просто территориально, но, главное, духов-
но. Покорители оказывались покоренными. Завоева-
ние территории превращалось в завоевание самих за-
воевателей, зачарованных тайнами и культурой ино-
го мира, в который помимо оружия они, вне зави-
40
симости от правительства, несли свои тайны, свою
культуру, свое свободолюбие. А одно свободолюбие
всегда поймет другое. Так возникали кавказские сти-
хи Пушкина, повести Лермонтова, «Хаджи-Мурат»
Толстого. В стихах гораздо меньшего по литератур-
ному значению Полежаева прозвучал, возвышая его
как поэта, гражданский придушенный крик еще мла-
денческого, но уже втянувшего в себя воздух буду-
щего, революционного интернационализма. Полежаев,
может быть, был первым русским поэтом, который,
так больно поняв на собственной шкуре шпицрутены
угнетения, сказал, что угнетатели и у русского наро-
да, и у других народов общие. Впрочем, кто знает,
не был ли засечен когда-то батыевскими плетьми ка-
кой-нибудь неведомый нам монгольский поэт-кочев-
ник, однажды замерший на своей мохноногой лошадке
перед красотой пылающей русской церкви и вы-
плеснувший свою жалость к чужой истерзанной зем-
ле в импровизированной заунывной песне у поход-
ного костра, за что после был казнен? Кто знает, что
было в душе у товарищей Стеньки Разина, когда они
смотрели на расходящуюся кругами Волгу, приняв-
шую в себя тело персиянки, совсем не повинной в
их страданиях, толкнувших их на восстание? Гряну-
ли-то они потом удалую песню, но все же «на помин
ее души», — значит, была в их разбойных, ожесто-
чившихся сердцах христианская вина за эту персиян-
ку, из тех, кого они звали «нехристями»? Сострада-
ние, без которого немыслим человек, и есть начало
интернационализма, чьи корни гораздо глубже, чем
его название. Ожиревший, скотоложествующий Рим
придумал себе для увеселения бой гладиаторов, где
сталкивал себе на потеху вооруженных мечами несча-
стных детей разных народов, как бы видя в этих иг-
рищах живую, истекающую кровью модель человече-
ства. Но из взаимосострадания, которым прониклись
друг к другу разноплеменные гладиаторы, родилась
первая революционная интернациональная армия
Спартака, объединенная классовым прозрением —
угнетатели общие, именно это и была зачаточная мо-
дель будущего.
От армии Спартака до интербригады в Испании —
такова историческая линия эволюционного возмужа-
ния интернационализма. От взаимного сострадания,
от взаимной помощи к общей борьбе против общих
врагов — таковы были интернациональные принципы,
благодаря которым победила Октябрьская револю-
ция и благодаря которым наше разноязыкое государ-
ство вышло победителем в Великую Отечественную.
Исходя из потенциальных возможностей нашей
страны, она способна дать на своем собственном при-
мере уже зрелую модель будущего всечеловеческого
братства, если мы до конца искореним в наиболее мед-
ленно меняющемся механизме — человеческой пси-
хологии — все, даже малые, остатки чуждой приро-
де социализма национальной ограниченности. А она
иногда еще дает себя знать, проявляясь то в лож-
ных философских концепциях, лишенных проверки
социальностью, то в псевдоисторизме помпезных ук-
рашательских романов, то в стихах, бесперспективно
ностальгирующих о прошлом как о некоем едином
целом, то в размашистом общественном шапкозаки-
дательстве, то в национальной ущемленности, что
иногда перерастает в ту же заносчивость, то в по-
просту отвратительных, еще до конца не выветрив-
шихся выражениях по адресу той или иной нацио-
нальности, то попросту в пошлых, зубоскальских анек-
дотах, откровенно попахивающих прошлым. На фоне
тех гигантских преодолений, которые произошли после
Октябрьской революции, эти непреодоленности выгля-
дят особенно недопустимыми, ибо социализм и на-
ционализм есть вещи несовместимые. Социалистиче-
ская революция восстала не только против опреде-
ленной классовой структуры, но и против определен-
ной психологической структуры, одним из опорных
столбов которой является национальная ограничен-
ность. Слава богу, прошло то время, когда вульгар-
ная социология пыталась при помощи интернацио-
нализма атаковать святая святых — национальные
традиции, бестактно задевая порой самое глубокое
народное чувство. Но опасен и другой крен — когда
бережное восстановление национальных традиций мо-
жет хотя бы временно оттеснить тему интернациона-
лизма. Так же как национальные традиции, интерна-
ционализм не есть нечто временное, связанное с га-
зетной «злободневностью», с конъюнктурными повет-
риями. Интернационализм не поветрие, а ветер ис-
тории. У великих писателей всегда была не дешевая
ностальгия по прошлому, а пророческая ностальгия
по будущему. Так, преодолевая столькие националь-
ные заблуждения своего времени, тосковали Пуш-
кин и Шевченко о той эпохе, «когда народы, распри
позабыв, в великую семью соединятся...», о «семье
великой, семье вольной, новой...» Такая семья у нас
есть. Создатели народных национальных эпосов да-
же и мечтать не могли о том, что их творения вой-
