им за стол завтрака справедливости людьми. Это
его отец, пропахший паровозным дымом, его нежная
мачеха, его дядя, в стакане которого, как бабочка,
трепыхается молодое вино, это его любимая Ма-
тильда, чилийские шахтеры, крестьяне, бойцы интер-
бригады, в Испании, древние инки, несчастный раз-
бойник Хоакин Мурьета и многие, многие другие.
Поэзия Пабло Неруды похожа на монументаль-
ную скульптурно-живописную композицию Сикейроса
«Марш человечества» с той разницей, что в ги-
гантской мозаике лиц и характеров Неруда умел на-
ходить для каждого лица не просто символическое
решение, но и нежные акварельные краски. Все сти-
хи Неруды вместе — это соединение величественного
монументализма с акварельной тонкостью.
Перед столом завтрака справедливости, кото-
рый сразу становился судейским столом, Неруда
ставил обвиняемые им зловещие фигуры диктаторов,
угнетателей и их политических лакеев. Неруда был
добрейшим хозяином для тех, кто был достоин спра-
ведливости завтрака, но непримиримым к тем, кто хо-
тел бы отобрать этот завтрак у достойных его. Гнев
к негодяям всегда был признаком любви к ближним.
Если бы на Земле все было идеально, конечно, не за-
дача поэта политическая борьба. Но пока существует
несправедливость, большой поэт не вправе пытаться
встать над схваткой, а обязан быть внутри нее, за-
щищая первозданную духовную ценность человека.
Сила поэзии Неруды еще и в том, что, всю жизнь
занимаясь политической борьбой, он не ослабил
этим свое чувственное восприятие мира, не перешел
от масла и акварели к грубоватой плакатности. Если
ему это было надо, он писал и призывные плакаты, и
карикатуры, но тут же снова брался за натюрморты,
пейзажи, портреты, эпические полотна и никогда не
терял квалификации мастера.
Неруда ненавидел все, что есть смерть физическая
и смерть духовная, и любил все, что есть жизнь жи-
вая. В этом простая и мудрая двуединость филосо-
фии Неруды. Философия Неруды не ущемлена каким-
либо комплексом — она гармонична, полнокровна.
Его по-фламандски сочные оды «Яблоку», «Лодке»,
«Скатерти» и другие, нежные стихи о птицах Чили
сочетались в нем с постоянным подсмеиванием над
странной птицей Пабло, хрустальное целомудрие
сочеталось с высокой классической эротикой, слож-
нейшие метафорические построения чередовались с
прозрачной фольклорной простотой, и все это вмес-
те давало ощущение с неимоверной щедростью на-
крытого стола справедливости. За этот стол были
им приглашены люди, звери, птицы, деревья, звезды,
но даже и лук, и яблоки, и устрицы, и картошка чув-
ствовали себя на этом столе не жертвами, а тоже по-
четными гостями, героями стихов.
Литературные и политические враги называли Не-
руду себялюбцем, упрекали его в двуличии, в хит-
рости.
Да, он любил самого себя и не скрывал этого, но
он любил себя только как часть огромной семьи че-
ловечества, к которой он ощущал сыновнюю и одно-
временно отцовскую принадлежность. Нет ничего стыд-
ного в том, когда большой поэт знает цену не толь-
ко другим, но и самому себе.
Двуличие, хитрость? Да, он был хитер, но не той
хитростью, которая ум дурака, а хитростью мудреца,
которая не каждого одаряет привилегией загляды-
вать в свою душу, ибо взгляды многих любопытст-
вующих недобры и завистливы.
Как в любом большом человеке, в нем не могло
быть двуличия, ибо у него было не два, а тысячи лиц.
Но эти тысячи лиц вовсе не являлись масками на
случай — они были естественной многогранностью
крупного характера.
Я помню его ребячливость, когда мы собирались
вместе читать стихи в Сантьяго. Он с сосредоточен-
ным видом спрашивал, как я буду одет.
— Ага, если ты будешь без галстука, я тоже,
а то я буду выглядеть бюрократом рядом с тобой.
Помню, как он читал свои стихи и переводы моих
стихов на испанский перед тысячами людей, среди
которых были Луис Корвалан и Сальвадор Альенде.
Голос у него был непропорционально тонкий для та-
кого грузного тела, даже чуть в нос. Читал Неруда
без какой-либо аффектации, заметно нараспев, и это
было бы, возможно, некрасиво, если бы не внутрен-
няя ритмическая сила, с которой он речитативом пел
стихи. В его чтении было что-то от мерных накатов
и откатов моря, и это покоряло.
Чилийцы, когда они встречали его на улицах в
его крошечной голубенькой кепочке, никогда не за-
стывали перед ним почтительно — они просто улыба-
лись, как улыбаются ребенку, и это было высшим
выражением народного, подлинного почета, ничего
«к Iцсго не имеющего с молитвенным идолопоклон-
ством.
Неруда воплотил в себе все лучшие качества,
Которыми обязан обладать не только любой большой
поэт, но и любой настоящий гражданин человечества.
Он был духовно аристократичен и одновременно был
демократом до мозга костей. Он был патриотом Чили
и патриотом борьбы за справедливость, где бы она
ни происходила — у стен Мадрида или у стен Сталин-
града. Поэзия Неруды говорит о том, что невозмож-
но быть гражданином и не быть интернационалистом.
Если говорить о мастерстве художника, то даже
если бы Неруда написал только две строки:
...и по улицам кровь детей
текла просто, как кровь детей... —
(перевод И. Эренбурга)
это уже было бы доказательством его гениальности.
