— Еще один случай нападения на администрацию или лиц, состоящих в СВП, против авторитетных осужденных, не вставших на путь исправления, по моему ходатайству прокуратурой будет возбуждено уголовное дело по статье 77 прим. — организация беспорядков, сколачивание группировок с целью противодействия администрации в проведении мероприятий по нормальной работе исправительно-трудовых учреждений! Уголовное дело будет возбуждено против следующих осужденных, — и зачитал длинный список, человек тридцать…
Зона расходилась подавленная. Вот тебе и правосудие, вот тебе и закон! Не надо улик, не надо вести следствия. Авторитетен? Получай! От пятнадцати лет и выше. Сильна Советская власть!
Первым же этапом Консервбанка снова на лагерную больницу свалил. Туберкулез лечить да новую волну террора пережидать.
Зона притихла. Только мелкие драки и избиения. Но это не в счет.
Новый год я встретил как обычно, в трюме. Ни один праздник в зоне я не встречал, все время в трюме, все праздники. И не только я, жулики-блатяки, побегушники, склонные к дракам и употреблению алкоголя или наркотических средств… Одним словом, все, кто может омрачить праздник трудящимся, трудящимся за забором на благо — и так далее. Новый год тоже относится к праздникам трудящихся.
Нас не били, всем дали по десять суток, с одинаковой формулировкой в постановлении — «По режимно-оперативным соображениям». Седьмого января должны были выгнать…
Шестого был летный день, с утра дали кашу, пайку и по маленькому кусочку соленой рыбы. Спасибо, Родина, за заботу!
Похавали, в хате нас было девять рыл, мужиков двое, я и один еще, остальные — жулики да блатные. Чтоб не скучно было, тиснул роман. Под видом прочитанного, свой. Приняли с удивлением — нет воров, нет ментов… Но от души порадовались, хорошо написал неизвестный нам писатель, хорошо, собака! Хожу по тесной хате гордый и счастливый, приятна похвала от такого разборчивого и пристрастного читателя… Лязг двери, решки, крик зверский:
— Выходи, бляди! Выходи по одному!
Меня выдернули первым, так как ближе всех к двери оказался… Вдоль коридора стояли с дубинками в две шеренги прапора, офицеры, кумовья да подкумки, режимники… Дальше солдаты, все возбужденные и пьяные. Началось, по-видимому, пришли с Рождеством поздравить…
Я плохо запомнил последовательность событий, запечатлелось кусками, урывками, периодически сознание отключалось, но я не терял сознанья и слышал, и видел все, только мозг не фиксировал и не запоминал… Первый удар пришелся по голове, кожа лопнула, кровь залила голову, глаза, лицо… Помню только, что били старательно, от души, совершенно не заботясь ни о последствиях, ни об оставшихся следах, ни о такой мелочи, как кого-нибудь не забить… Им было все равно…
После офицерни отдали солдатам. Но эти были неопытны и только мешали друг другу… Мы выли, орали и катались по холодному бетонному полу, залитому кровью, мочой…
Затем запихнули в неотапливаемый коридор, ведущий на задний хоз. двор. Через него в ПКТ завозят комплектующие для работы… Так мы и провели весь день и всю ночь… На улице был мороз градусов двенадцать-пятнадцать, мы были избиты в кровь, обоссаны, одеты в разодранные хлопчатобумажные костюмы и все босиком, так как тапочки слетали сразу после первых ударов…
Ночь была длинная и полна раздумий, в этом коридоре нас было человек двести, но наше дыхание не могло согреть широкий и высокий коридор, куда спокойно могла заехать автомашина… Под воротами была щель шириной в ладонь, оттуда ветер задувал снег, мы грелись, сбиваясь в кучу, с краю пробирались в центр, как овцы, как пингвины, у всех были серо-сизые лица, ни у кого не было сил даже проклинать фашистов…
Утром нас вернули по камерам. Человек двадцать с лишним не могли идти, отморозили ноги, их унесли на крест, а один остался лежать без движения… Замерз или не выдержало сердце.
Зайдя в камеру, я поднял с пола очки, которые сбросил, выходя вечность назад из хаты. Одно стекло было пересечено трещинкой… Боли уже не было, я не чувствовал боли, как ни странно. Только ненависть… Надев очки, оглядел зеков, прильнувших, прижавшихся, притиснувшихся к чуть теплой батарее. Меня заливала огромная, холодная волна ненависти и злобы, она была серо-стального цвета, мутная, холодная, как осенняя грязь… Я потрогал языком осколки двух коренных зубов, торчащих из десен острыми, царапающими язык льдинами и сплюнул. Сплюнул прямо на пол… Хотя это делать не положняк. Зеки промолчали, по прежнему вдавливаясь в батарею и дрожа.
Повернувшись, я подошел к двери и постучал. Громко постучал. Очень громко, ногою. Я чувствовал спиною и затылком, заляпанным засохшей кровью, взгляды зеков, я чувствовал их недоумение, испуг…
Прапор брякнул глазком:
— Что тебе?
— К начальнику колонии, майору Тюленеву, по личному вопросу, срочно!
— Нет Тюленева. Вчера последний день был, теперь он в управе в УИТУ. Сиди тихо, иначе повторим вчерашнее!
