— Слышь, братва, есть в хате авторитеты или малолетки в кепках блатуют?!
Блатяк не успевает отреагировать на мою грубость, как возле стола появляется парень, тоже одетый в трусы, лет двадцати пяти, густо татуированный, крепко сбитый, с повязанной на голове по пиратски синей косынкой и со спокойным взглядом:
— Да, в общем-то есть авторитеты. Меня зовут Пират. Я слышал о тебе, Профессор. Ты вообще-то пассажир…
— Пассажир, — соглашаюсь я:
— Но без косяков и не черт. Что он за базаром не следит?
Пират обращается к кепке:
— Ты чего распсиховался? Он тебе должен? Здесь есть черт с шесть девять, он все о нем рассказал. Пассажир и в Африке пассажир, но он чистый.
Малолетка бурчит и исчезает среди шконок. Пират улыбается во весь рот и подмигивает мне:
— На малолетке нет мужиков, или пацан или черт. Вот Грузин и не привыкнет никак.
Я пожимаю плечами:
— Я уже забыл. Где мне лечь?
Пират показывает рукой на хату:
— У нас 120 человек, а мест 60. Ты 121-й, где увидишь лежат двое — смело ложись третьим, хоть внизу, хоть наверху. Мест нет. Будут упираться — скажи мне.
Я решаю лечь сам, без Пирата, — арестант я или тряпка? Найдя подходящее место наверху, в золотой середине хаты, без лишних слов закидываю матрац. Двое зеков лет двадцати пяти-тридцати, выкатывают глаза:
— Ты че, земляк, ты че, в натуре, ты че?
— В натуре у собаки, красного цвета, я тут, мужики, с краю спать буду. Дразнят меня Профессором, чалюсь по 70, шестерик сроку. Вопросы есть?!
Мужики молчат, пытаясь сообразить. Я продолжаю:
— Ты по какой венчался и сколько пасок отвалили? — наезжаю на худого и длинного мужика. Он молчит, по видимому не все поняв.
— Ты че молчишь, как партизан у немцев? По какой статье и сколько сроку?!
— 206, три года.
— Хулиганка, глотник значит, три не десять, три и на параше просидеть можно!
Мужик по-настоящему пугается:
— Да ты что, у меня ничего нет на воле, я и в дружинниках не был, в милиции не работал и служил в стройбате… Из колхозу я!
— Селянин. Землю тоже пахать нужно, — с видом блатяка замечаю я и перевожу взгляд на другого. Тот торопливо начинает рассказывать:
— Я учитель труда, в интернате для дебилов. По пьянке унес домой магнитофон, вот и дали два года…
— А че блатуешь? Тебе не по нраву, что я здесь спать буду?
— Так тесно, — объясняет учитель дебилов, сам не блещущий интеллектом. Я продолжаю наезд:
— Тесно, ложись под шконку!
— Ну так я первый здесь лег…
— Первый лег, первый слезешь, ну так что с того, первый. Хочешь?!
— Нет, нет, че ты, че ты, — пугается моих слов и наглого взгляда учитель, я улыбаюсь:
— Ну так я здесь поживу чуток. Перед этапом. А если кому тесно — можно под шконку загнать.
В ответ дипломатическая тишина. Хорошо.
Неторопливо пошли дни. Подъем, завтрак, прогулка, обед, ужин, отбой. Никто никого не напрягает, разборки только по делу. Так как хатой правили люди жизнь понюхавшие тюремную и не желавшие ради сиюминутных удовольствий свой авторитет подрывать. Хорошо.
Свободного времени хоть завались. Если есть настроение — тискаю роман, не сходя со шконки. Наоборот, ко мне приходят и сидят тихонько-тихонько, с раскрытыми ртами, а я вру напропалую.
Нет настроения — слушаю, как другие не очень складно врут или просто травят. Или просто людей наблюдаю. Очень интересные люди иногда попадаются. Но, в основном серость и преступления убогие. Со страшными да тяжелыми на узких коридорах сидят, там, где Сурок. Как он там? Сурок, пятнашка все же, ну суки… На узком коридоре двери по одной стороне коридора, за железной дверью решетка, на двери электрозамок. Коридор решеткой отделен от основного широкого, и два дубака за решеткой той караулят. И хаты там, говорят, маленькие, по два-по четыре человека.
А в нашей хате семь восемь большая часть малосрочники. Малолетка в джинсовой кепке два года имеет за хулиганку. Остальные тоже — два, три, редко-редко четыре года.
Народу в хате много, со всеми не познакомишься, но с кем уже побазарил, так и есть — малосрочники. А тут шестерик… Но есть и исключения.
Например, Валентин. Хмурый мужик с жестким лицом. Ни разу его не видел в трусах, несмотря на жару в хате. Всегда в трико и рубашке. Первая судимость. Тридцать семь лет. Двенадцать лет сроку. Усиленного режима. В составе группы ограбил в течение нескольких лет ряд сберкасс. С применением оружия. В том числе и огнестрельного. По делу есть трупы. Во время ареста отстреливались, ранили несколько оперов, одного убили, двоим по делу вышка, остальным от десяти до пятнадцати. Так его обвиниловку вместо детектива читают. На тюряге так принято — интересные обвинительные заключения, обвиниловки, вместо книг читать. Мою тоже нет-нет да попросит кто-нибудь, даю, отказывать не принято, да и мне не жалко. Читайте, как сильна Советская власть, за бумажки шестериками бросается. Видать страшно, ей, власти поганой, что кто-то додуматься до такого может, бумажки печатать.
