Каждый год в мае Эйлин напоминала домашним про день рождения Элизабет. И даже готовила по открытке для Имона, Донала и Ниам, чтобы они их только подписали. В этом году Имон взбунтовался.
– Маманя, я уже слишком взрослый, чтобы посылать глупые открытки с цветами и подковами какой-то женщине в Англии, которую едва помню!
– Элизабет Уайт росла под одной крышей вместе с тобой целых пять лет как сестра, и ты будешь ее помнить так долго, как я тебе скажу! – отрезала Эйлин.
– Но, маманя, она уехала сто лет назад! Когда она жила здесь, я был ребенком. А теперь я взрослый, она подумает, что я в нее влюбился или еще что. Это же ни в какие ворота не лезет!
– Я покупаю открытку, я ее отправляю. Я помню про день рождения. Все, что от тебя требуется, – это взять в свою огромную лапу ручку, написать две строчки и поставить кривую безграмотную закорючку вместо подписи! – Тон Эйлин возражений не допускал.
– Розовые сопли какие-то, – ворчал Имон. – Если в городе узнают, то меня засмеют!
Донал написал длинное послание о том, как ему понравилась книга с акварелями, которую прислала Элизабет. Эйлин пришлось дать ему дополнительный листок бумаги, так как места на открытке не хватило.
Ниам накатала бессвязное и маловразумительное повествование о школьной жизни, испещренное неведомыми Элизабет действующими лицами, новыми монахинями и друзьями, которые были еще в пеленках, когда она уезжала.
Морин в деталях рассказала про маленького Брендана, или Брендана-младшего, как его называли домашние, чтобы отличить от отца.
Пегги подписалась на открытке, а Эйлин сочинила длинное письмо, описывающее изменения и события в городке.
Именно Эйлин рассказала Элизабет про новый кабинет Эшлинг: сразу на входе в лавку, на небольшом возвышении, вдали от толпы, но в то же время вместе со всеми, если вдруг захочется к ним присоединиться. Эйлин сообщила, что Джоанни Мюррей вернулась домой после окончания школы и теперь собирается уехать в Дублин, чтобы получить замечательную работу в компании по импорту вина. Поскольку Джоанни изнывала от праздности, то зачастила в лавку к О’Коннорам и пыталась отвлекать Эшлинг. Эйлин с гордостью написала, что Элизабет будет рада узнать, что мисс О’Коннор, как ее теперь называют в лавке, заявила подруге, что работа есть работа, а молодой господин Мюррей, брат Джоанни по имени Тони, однажды зашел в лавку и сказал то же самое.
Именно Эйлин объяснила, что они редко видят Морин и Брендана вместе с Бренданом-младшим, поскольку в семействе Дейли любят командовать и присвоили молодых себе, однако со временем все наладится. Просто у них множество старых тетушек и двоюродных сестер, которым вовсе заняться нечем, кроме кур да индеек, поэтому они жаждали завладеть новорожденным целиком и полностью. Все изменится, когда братья и сестры Брендана Дейли вступят в брак и заведут детей, и тогда Морин вздохнет с облегчением.
Эйлин написала, что у Донала все еще слабые легкие, ему нужно беречься, не перенапрягаться и избегать простуд, но, слава Всевышнему, он чувствует себя гораздо лучше, чем они могли надеяться, и вымахал в симпатичного пятнадцатилетнего парня. Он почти такого же роста, как была Элизабет, когда возвращалась в Англию в свои пятнадцать лет, и может достать книги с верхней полки шкафа в гостиной, не вставая на цыпочки.
Пегги встречается с очень славным молодым человеком по имени Кристи О’Брайан. Он работает на ферме недалеко от дома отца Брендана Дейли. С одной стороны, Эйлин желала ей счастья и надеялась, что у них все сложится, ведь Пегги уже за тридцать, а ей до сих пор не выпадало хорошего шанса на замужество, а с другой стороны, и это весьма эгоистично, надеялась, что Пегги надоест своему ухажеру и останется у О’Конноров.
Элизабет иногда думала: если бы пришлось полагаться только на рассказы Эшлинг, то могло бы показаться, что после ее отъезда в Англию жизнь в Килгаррете давно прекратилась.
К своему огромному облегчению, Элизабет обнаружила, что монахини ошибались: Джонни все еще относился к ней с уважением. И даже, кажется, больше любил ее. А она чувствовала себя с ним взрослой, уверенной в себе и гордилась собой. На обратном пути в Лондон, когда они пробирались сквозь завесу дождя, Джонни выглядел более счастливым и жизнерадостным, чем когда-либо раньше. Пока он сосредоточенно вел машину, Элизабет разглядывала его лицо и удивлялась, как он может легко и беспечно болтать про забавного старого фермера, который позволил пострелять кроликов, про то, как поставить заплатку на фургон, чтобы он не протекал, и про то, что скажет мистер Ворски о привезенных ими сокровищах. Джонни ведь наверняка постоянно вспоминал, как они занимались любовью, но какое же у него самообладание, раз он способен говорить о чем-то другом. Элизабет тоже была рада беззаботно поболтать на другие темы, вместо того чтобы постоянно прокручивать в голове события прошлой ночи. Она видела, что ему это нравится. Время от времени он трепал ее по руке и говорил:
– Ты знаешь, что ты просто прелесть?
