На столике в прихожей лежало письмо из Лондона. Эшлинг нетерпеливо схватила его, чтобы почитать перед сном. Похоже, Элизабет написала все в подробностях, как и обещала: конверт выглядел довольно пухлым.
Эшлинг взяла на кухне стакан молока и кусок пирога и уселась наслаждаться историей. Однако письмо оказалось совсем коротким, а толщину конверту придавали четыре пятифунтовые банкноты – английские, с портретом короля Англии, – завернутые в папиросную бумагу.
В самом письме никаких подробностей не сообщалось.
«Ого! – подумала Эшлинг. – Ничего себе везение! Возможность посмотреть мир и расширить кругозор свалилась мне на голову, как только я про такое задумалась. Вот так подарок судьбы!»
Элизабет не заметила, чтобы грудь становилась больше, но обратила внимание, что месячные задержались. На целых три недели. Раньше задержка не превышала четырех дней. Она намеренно выбросила страхи из головы в надежде, что причина в нервах, напряжении или еще в чем-то подобном, как пишут в медицинских журналах.
И все же, когда в воскресенье вечером Джонни отвез ее домой в Кларенс-Гарденс и умчался, она уже не смогла отделаться от тревожных мыслей. Двадцать один день. Она еще раз проверила календарь и горестно улыбнулась, зная, что прямо сейчас множество девушек по всему миру точно так же судорожно высчитывают дни и говорят себе, что этого не может быть, с ними такое никак не могло случиться, а в сердце, как ни старайся, все туже затягивается узел страха и недоумения.
Элизабет выглянула в окно и увидела в саду отца, который бестолково суетился, пытаясь подвязать к изгороди жимолость, растянувшуюся по земле и потому спутанную. Его безуспешные попытки показались ей невыносимо жалкими, словно ему не пятьдесят, а все семьдесят. Он выглядел унылым и подавленным, как будто всегда знал, что ничего в жизни не добьется.
Если бы здесь был Джонни, то в саду кипела бы жизнь и звучал смех. Все бы пришло в движение, посыпались бы разные идеи, как справиться с непокорной жимолостью, в землю бы решительно вбили колышки. Если бы мама была здесь, причем в хорошем настроении, она бы тоже смеялась и с любопытством взялась за дело, а Гарри бы бахвалился и хохотал, насмехаясь над всеми. Отец же выглядел так, словно уже умер, а все, что он делает, не более чем печальная обязанность, отягощающая его даже после смерти.
Бедный мертвый папа! Ему незачем жить и не на что надеяться. Даже в бридже обнаружились скрытые опасности в виде жуткой вдовы Эллис, которая ему проходу не дает. Элизабет решила отложить календарь, навевающий отчаяние, и выйти в сад, чтобы помочь отцу.
– О, привет! Не знал, что ты вернулась, – увидев ее, удивился он.
– Да, с час назад пришла домой.
– Ты уже пила чай?
– Нет, я бы позвала тебя, если бы приготовила чай. Я сразу пошла к себе.
– Понятно.
– Папа, что ты делаешь?
– Дорогая, как по-твоему, что я могу делать? Пытаюсь как-то обуздать дикие джунгли.
– А конкретнее? Скажи, чем именно ты занят, вдруг я смогу помочь.
– Гм… не думаю, что сможешь… – Он выглядел как старая растерянная птица.
– Ты выпалываешь сорняки на грядке? – спросила Элизабет, стискивая зубы.
– Ну… тут все заросло… – махнул он рукой.
– Да уж, действительно все заросло. Тогда давай начнем полоть? Ты оттуда, а я – отсюда, встретимся посередине.
– Не уверен, что у нас что-то выйдет.
Огромным усилием воли Элизабет сдержалась и понизила голос на октаву, прежде чем ответить:
– Почему ты решил, что ничего не выйдет? – Она произнесла каждое слово ровно, без тени ярости на лице.
– Понимаешь, так трудно разобраться… где тут сорняки, а где цветы… сад ужасно зарос.
– Вот эта трава точно сорняк, ее можно выполоть. Закончив с ней, посмотрим еще раз и решим, что делать дальше.
Она смотрела на него с надеждой, что ее энтузиазм хоть немножко передастся и ему.
– Не знаю, – покачал головой отец.
