— Джек, ты же знаешь, что я не люблю эти игры. Зачем тебе понадобилось, чтобы я взялся за это дело? А пока у тебя там вертятся колесики в попытке соврать что-нибудь еще, вот другой вопрос: чего это Блатт такой настороженный? Я вчера на него наткнулся, и он был, мягко говоря, неприветлив.
— Забей на него.
— В каком смысле?
— Да в прямом. У нас случилась дурацкая стычка. Я же рассказывал: мы с Родригесом, так сказать, не сошлись во мнениях насчет хода следствия. Так что меня сняли, а Блатта поставили главным. Он амбициозный мужик, но жуткая бездарь, как и сам старый гад. Я Блатта так и называю — гаденыш. Для него это дело — возможность проявить себя по-крупному. Но себя ж не обманешь — в глубине души гаденыш знает, что грош ему цена. И тут появляешься ты — гений, расколовший крепкий орешек дела Меллери. Да он тебя ненавидит! А ты чего вообще ждал? Короче, забей на него. Что он тебе сделает? Просто делай дело, Шерлок, и не трать на Блатта нервные клетки.
— То есть ты фактически используешь меня, чтобы гаденыш обосрался у всех на глазах?
— Нет. Чтобы благодаря твоему таланту нащупать суть и чтобы восторжествовала справедливость.
— Ты серьезно думаешь, что получится?
— А ты сомневаешься?
— Я всегда сомневаюсь. Как тебе идея, что Флорес приехал в Тэмбери с уже обдуманным планом убийства?
— Я удивлюсь, если окажется иначе.
— Так почему, говоришь, тебя вышибли с расследования?
— Ну сколько можно повторять… — начал Хардвик с характерным нетерпением в голосе, но Гурни его перебил:
— Да, да, ты нагрубил Роду. Но почему мне кажется, что это не вся правда?
— Потому что тебе про все так кажется. Ты никому не доверяешь, Дэйви. Так. Мне срочно надо отлить. До связи.
Фирменная кода. Гурни отложил телефон и завел двигатель. Над долиной еще висели облака, но сквозь них все ярче просвечивало солнце, и столбы с проводами отбрасывали бледные тени на пустынную дорогу. Ярко-синие новенькие тракторы, выставленные на продажу вдоль зеленого склона и все еще мокрые после утреннего дождя, заблестели.
Вторую половину обратного пути Гурни перебирал в уме различные детали: комментарий Мадлен о странном месте для того, чтобы оставить мачете; решение сверхрационального человека жениться на клинической психопатке; ездящий кругами паровозик Карла; трактовка разбитой чашки по «Списку Шиндлера»; трясина сексуальных подтекстов и коннотаций вокруг каждой мелочи этого дела.
К моменту, когда он подъехал к пыльной дороге, ведущей к дому, мысли истощили его окончательно. Из плеера высовывался диск. Надеясь отвлечься, Гурни включил его. Голос, раздавшийся из колонок под сопровождение заунывных гитарных аккордов, напоминал коматозного Леонарда Коэна. Это был некий фолк-исполнитель средних лет с печальными глазами бассета и дурацким именем Лейтон Лейк. Они с Мадлен были на его концерте в местном клубе, куда его жена купила месячный абонемент. Этот диск она приобрела во время антракта, и композиция, которая звучала в этот самый момент, была самой депрессивной из всего альбома и называлась «Когда жизнь подошла к концу».
Когда Лейк затянул последний рефрен, Гурни как раз проезжал между сараем и прудом. Старый дом уже виднелся за золотарником. Гурни выключил плеер, жалея, что не сделал этого раньше, и тут зазвонил телефон.
На экране высветились слова «Галерея Рейнольдс».
Господи, а ей-то что надо?
— Гурни слушает, — произнес он подчеркнуто деловым тоном с ноткой подозрительности.