А потом… Удобное слово – «потом». Как на трамплине, многое перескочить можно. Память свою не проведёшь, конечно, велик её произвол: сохранит то, что и помнить не хочется, не хочется или не стоит, а то, что забыть вроде грех, и сберечь не подумает; но и с нею, с памятью, так: помню, но молчу. Так и делай, только глаза не закрывай при этом, ибо веки – экран, и начеку всегда киномеханик или оператор…
А потом…
Словом, съехались в наш дом все мамины родственники. Что их обилие такое, я и не подозревал, некоторых я видел впервые, кое о ком и вовсе не слышал. Все они – исключая взрослых племянников, ни во что не верующих, да двух маминых братьев двоюродных, Сергея и Якова, хмелю преданных вояк, – все они пятидесятники. И во главе у них зять мамин, муж её сестры. Как должность его называется, не знаю. Для нас он всегда был дядей Станиславом, для отца нашего – «попом-прохвостом» и «американским пособником», а в миру его полное имя – Сеньковский Станислав Леонович, среди людей человек заносчивый, а в семье и в общине, по слухам, деспот. «Староста». Он и на отпевании по-сектански – молитвами, песнями и чтениями отрывков из Библии – настоял, хотя, по правде сказать, некому было и перечить. Мы с братом по ограде, заполненной народом, бродим как неприкаянные. А отец в бане засел – медовуху хлещет, дверь иногда приоткроет, голову с опухшим от синяков лицом высунет и возлает:
– Богомолы! Налетели как вороны! Не дадут по-человечески проститься!
Ни нам, ни кому другому дела до него особого нет: гости всё понимают, потому и снисходительны, родня ко всему прочему, а у нас будто вата вместо мозгов, будто и всё вокруг ватное, будто и ходим в вате и по вате, а народ весь – из папье-маше будто. И на кладбище не пошёл отец – охмелел, пожалуй, крепко. Может, что и иное, ему одному ведомое, на душе имел – Бог ему судья. Яков и Сергей, как-то умудрившиеся побывать у него в бане и вернувшиеся оттуда более разговорчивыми и деловыми, чем за минуту до посещения, те предложили посадить его на телегу, с которой они же потом и пихты сбрасывали, но отец закрылся и никого не впустил. Только на третьи сутки, когда все, кроме подзагулявших Сергея и Якова, разъехались по домам, рано утром, чуть лишь брызнул свет, увидели мы, как с кувшином в руке отец вышел из бани, тихо открыл ворота, тихо ступил за них и пропал на весь день. В сумерках уже, оставив на брата окосевших, но неуёмных дядек, я подался на поиски. И не нашёл его у могилы. И искать бы не стал, с ног валился, если бы не услышал, как там, за кладбищенской оградой, в ельнике, подвывает кто-то. Подхожу, вижу – сидит возле пня, на коленях кувшин опрокинутый.
– Папа, – говорю, – поднимайся.
Увидел меня, кувшин отшвырнул, вскочил так – на удивление резво – и огласил ельник:
– Я же, засранцы, с фронта ещё глухой на левое ухо, знаете ведь!.. Слышу, что зовёт, а где, понять не могу! Туда-сюда, как белка, скачу по болоту, а подбежал когда, пока подполз, только платок и ухватил! – и ткнул себя в грудь. – Тут он, под кителем… Вот он! – и рукой было полез.
– Нет, – говорю, – не надо.
– И сдохну с ним… х-хо-ох, мать честная! И что её туда понесло?! – и заплакал отец. И чтобы так – не видывал я раньше. – Сразу не догадался, а потом нырять вслед за ней духу не хватило!.. Струсил!
– Домой, – говорю. Взял под руку – повиновался. Вывел из ельника, в котором уже ночь. Пошли мы к Каменску – на виду тот. По полю идём, где летом овёс ветром мотало, где летом мы с мамой на покос ходили. Тогда, когда у отца нога болела. И поле ещё не к концу, когда снег повалил. Первый за осень, сырой и мохнатый. Заглох в нём собачий лай. Сгинул последний свет – небо спустилось на поле. Укладывается. И подумал я так: зазимок; и ещё я подумал: отец; и уж больше не помню ни слова, ни звука, ни шага – уснул, похоже, на ходу.
Ион подошёл к полке с пластинками и магнитными лентами, долго смотрел на них, выбирая, что послушать, но так ни на чём и не остановился, затем повернулся к книжному стеллажу, вытянув за корешок, открыл одну книгу, пробежал глазами несколько строк, поставил её на место, взял другую, полистал и понял, что читать не сможет: любой текст, текст вообще, вызывает отвращение, если не злобу. Бездвижно постоял. Включил телевизор, дождался изображения и тут же выключил. Достал из холодильника початую бутылку «Медвежьей крови», налил в стакан и разом выпил. «Может, позвонить кому-нибудь, – подумал он, – может, пригласить кого-нибудь в гости… Только не на улицу, не в автомат. Там гулкие шаги – там люди бродят, там кошки на ветвях сидят. Кому-нибудь я обязательно не понравлюсь: куда бежишь, зачем бежишь, а паспорт есть? а закурить не будет?.. что-то мне, мол, твоя не нравится физиономия… Пойти к соседям, пока не поздно?.. Дзинь. Можно от вас позвонить? – „Звони“, – а за пазухой камень, а на уме: „Припёрся!“ Что же со мной сделалось?.. Таким я не был…» Лязгнул, включившись, холодильник. Ион вздрогнул, на лбу его выступила испарина – на стиснутой корке апельсиновой так выступает кислота.
