– Ладно, – сказал новый участковый. – Только мне карта бы не помешала… с краем этим не знаком я… почти впервые.
– Не знаком… да, – сказал начальник, – так-то оно так, а вот с картами у нас хреново – никак. Есть у меня калька, поистрепалась, правда, пообтёрлась. Возьми, – говорит, – может, сгодится. Сходи к директору леспромхоза, – сказал начальник, – у того есть какая-то, ага… где все угодья.
– Мне бы подробней, – сказал Истомин, – чтобы все дорожки, болотца все, заимки и ручьи.
– Но… и кочки, и колоды, и… сучки, – сказал начальник. – Я бы тоже от такой не отказался. А у директора есть – там весь район наш да ещё и Томская область, и Эвенкия, большой кусок её, вприпрягу. А у него нет, так у коменданта лагерей в Ялани у себя поклянчи. Тот даст, тот свой парень, охотимся с ним вместе, тот мужик что надо, сам увидишь. А пока на вот мою, поразглядывай, на ней тут тоже всяких завитушечек…
С картой в планшетке, верхом на коне, нередко и впроголодь, промотался Истомин остаток лета по лесу. Заимки все осмотрел, посетил все пристанища таёжные, в истоках и устьях крупных ручьёв и речек малых побывал, с охотниками сошёлся, порасспрашивал их, но так всё это: ради знакомства, чтобы представление кое-какое получить. «Летом, – думал он, – его не взять. Пока тепло, пока грибы да ягоды, он в тайге зверем: корм подножный, ночлег под кустом. К осени, к холодам и к снегу забеспокоится, берложку станет подыскивать, зимовьюшку укромную подбирать… чужую займёт… но это вряд ли – свою, скорее, срубит».
В октябре уже, утром стылым, ранним, до свету, чтобы глаз посторонних меньше, положила жена в вещевой мешок краюху хлеба мякинного, сала пласт невеликий, консерву какую-то да ещё чайник с кружкой, а Истомин сунул, проверив, в кобуру пистолет, мешок к седлу привязал, сел на коня и поехал, взгляда на жену не бросив. И тут так: путь ему чутьё подсказывало. Добрался в первый день до верховья Шайтанки, остановился в деревне Ворожейке и заночевал у кержака Сулиана. И выпили они, но немного, чтобы не засидеться под разговор, а чтобы выспаться гостю, время впереди достаточно имея. И сказал Сулиан:
– Ну, мил человек, – а сам в руках подушку, соломой набитую, держит – постель гостю готовит, – какое тут место для откровенности между нами: между законником и старообрядцем, – сам уж посуди и не погневайся, тут уж Бога ради, правды ради, но коли преступник он, коли брата твоего убил и не нечаянно, а рассудив как-то, а человек был, брат твой, знаю, добрый, хоть и безверый, то и не скрою – верно оно, твоё наитие, а как уж, что и где, сам догадывайся; есть боль в сердце, в уме ли тревога – приведут тебя к цели. Только да, вот что ещё: скоро снег повалит – гуси пролетели, скоро, значит, и она, Баба Глиняная, заявится, уж делай так – смотри на следы зорче, не спутай. Босо она бродит, босо, и стопа у неё ладная – ну, отпечаток-то… на след смотришь, душа леденеет.
