— Я была маленькой. В десять лет в мою комнату через окно ворвался, как мне показалось, волк. Он впился в меня зубами и стал душить лапой, когда я закричала. Папа выстрелил в него, видимо, он подозревал об оборотне, и похоже пули содержали серебро. Волк взвизгнул и убежал, а я стала меняться. Я чувствовала, что стала лучше слышать запахи и звуки, я стала сильнее — несколько раз ручки и точилки ломала. В следующее полнолуние след укуса нестерпимо болел, было очень тяжело дышать. Родителей тогда не было дома, мама с папой уехали в роддом, а меня оставили с няней. В 17 лет ей было не до меня, она ушла гулять, велев мне не выходить из дома. На утро я проснулась в лесу. Я была в чужой крови, рядом со мной валялись человеческие кости. Я сильно испугалась, прибежала домой и стала смывать с себя остатки преступления. Няня отсыпалась с бодуна и не слышала меня. Я пообещала себе не рассказывать об этом никому. Отец подозревал, что меня мог заразить оборотень, и понимал, что если в полнолуние я попробую человеческую плоть, то проклятие станет необратимым. Я соврала ему тогда. Он до сих пор считает, что я обычный человек и что я удержалась. Я научилась контролировать себя насколько это возможно. Годы шли, и когда объявился бета, я сильно перепугалась. На охоте я слышала его, но старалась с ним не пересекаться. Потом Рафаил довёл отца до инфаркта, и на нём я срывала и страх, и всю подавленную злость, чтобы ночью не убить никого. Но недавно я стала замечать, что злость за убитых на нём срывают все. Мне стало стыдно. Он старался, он не спал сутками, он терпел нападки и обвинения. Разве у меня, убийцы, есть право орать на человека, который старается всех защитить от такого же, как я? Мне стало его жаль, а потом… я не заметила, как к нему привязалась и полюбила. И той ночью, когда вас чуть не убили, я ощутила такой дикий ужас… в здравом уме я вряд ли бы стала бросаться на бету, учитывая, что человека я ела пятнадцать лет назад.
— П… погоди, какая тут связь?
— Если оборотень не есть человеческое мясо, его сила уменьшается. А если ест, возрастает до определённого уровня. Если б я так жрала людей, я бы Рафи в одну руку на лошадь посадила.
— И какая же у тебя грузоподъёмность?
— Ну, сотню я поднять смогу, возможно даже чуть больше, но явно не что-то тяжелее Рафи. Как-то так.
— Хорошо, теперь другое. Если ты всё знала с самого начала, то почему не рассказывала в участке?
— Я и не знала. Я без понятия, как выглядит этот бета в теле человека, мне вообще кажется, что он живёт не в нашем городе. Я никогда не слышала его запах днём. Мне как и всем было важно остановить убийства.
— Я блин теперь не знаю, как мне к этому относиться.
— Никак. Ты просто теперь знаешь, что рыжая тварь в ту ночь была я, и всё. Ну и то, что если на нас нападут, долго защищаться я не смогу.
— Стой, ещё вопрос. Когда я тебя трогал той ночью, я перестал чувствовать боль. Что это было?
— Оборотни могут забирать чужую боль, прикоснувшись к человеку. Я делала в этот момент так с Рафи, и заодно помогла тебе.
— Теперь ясно, почему он так к тебе жался сейчас.
— Конечно, ему же больно.
Раф начал ёрзать и пыхтеть. Софа наклонилась к нему, массируя живот и ласково целуя. Я понимаю, она его очень любит, да и он её тоже, но сука как же мне хотелось пошутить про то, что от массажа брюхо меньше не станет.
— Сладенький? Рафи, мой пончик, тише, — он порыкивал. От поглаживаний своего пуза и головы он как-то подуспокоился и стал сопеть, двигаясь и просыпаясь. Он слабо открыл глаза. Софа нежно ему улыбнулась, убирая со лба прядь чёрных волос. Фак, какие они милые. — Мой любимый, как ты себя чувствуешь?
— Херово, — простонал он, накрыв её руку на животе. — Ргх, как мне плохо…
— Как именно плохо? Больно, тошнит, жарко…
— Всё это, и ещё тяжело дышать и во всём теле такое… — он зарычал и приподнялся на четвереньки. Взялся за лоб. — Рррф… фак… фак!
— Отойди подальше, — шикнула мне рыжая, подползая к парню и приобняв его за висящее над землёй чрево и бок. Я сел в кустах, рядом с которыми мы оставили лошадей. Софит поцеловала пухлую и покрасневшую щёку Рафа и стала ласкать. — Дыши глубже, любимый, полегче будет. Давай, дышим, мой хороший.
