Бежать было тяжело – дождь не переставал, поэтому дно траншеи превратилось в коричневую жижу, которую иногда пересекали ярко-красные ручейки – следы артобстрела.
Рысенков бежал и кричал бойцам какие-то ободряющие слова – мол, сейчас мы им всыплем, готовьтесь, ребятки! Иногда он шлепал рукой бойцов по мокрым шинелям, словно показывая им – здесь ваш политрук, здесь.
Зрение отдельными кадрами выхватывало пейзаж:
Вот боец скручивает какой-то проволокой связку гранат.
Вот другой нервно курит самокрутку, а потом передает ее соседу.
Вот санинструктор вытаскивает из траншеи тяжело раненного бойца, хрипящего пробитыми легкими.
Вот второй номер противотанкового расчета суетливо крутит в руках здоровенный патрон.
– Кондрашов! Как у тебя?
– Нормально, товарищ старший политрук!
– Огонь по команде открывай. Метров с трехсот.
– Ага, – кивнул лейтенант совершенно не по уставу. Кондрашова потрясывало, как и всех.
Первыми не выдержали немцы. Один из танков остановился и гулко бахнул. Снаряд пошел выше, но Рысенков и Кондрашов почувствовали теплую волну, толкнувшую их с неба, и за спиной раздался взрыв. Танк взревел и рывком продернулся вперед. Открыла пальбу и пехота. Пули засвистели в воздухе. Одна из них взрыла бруствер между политруком и лейтенантом и воткнулась в заднюю стенку траншеи, тихо зашипев.
Руки нервно сжимали оружие.
– Эх, сейчас бы пушечек… – громко вздохнул кто-то из бойцов.
Увы, но артиллеристы так и не прибыли, завязнув где-то в тылу.
Тучи, казалось, опустились еще ниже, когда в них воткнулась красная ракета.
– Огонь! – заорали одновременно политрук и лейтенант. И траншея немедленно ощетинилась огнем.
Гулко забахали противотанковые ружья. Расчеты целились по уязвимым местам немецких танков – щели, гусеницы. Затарахтели станковые пулеметы, и немцы немедленно попадали в грязь.
Рысенков предпочитал пистолету-пулемету карабин. Вообще-то зрение у него было не очень. Но стрелял он почему-то хорошо. Просто он не целился. Он чувствовал оружие как руку. Он не стрелял, а словно дотягивался рукой до мишени. Раз… Два… Теперь третьего рысьим коготком… А, блин! Промазал! Еще раз!
Немцы тем не менее двигались и двигались вперед. Перебежками. И вот хрен же поймешь – кто сейчас поднимется, а кто вскочит и пробежит несколько метров.
Рядом загрохотал «Дегтярь» – лязг его затвора перекрывал стрельбу.
Немцы падали, спотыкались, шлепались в грязь, но шли и шли вперед. А из серой дымки выходили новые цепи, приближаясь к роте старшего лейтенанта Смехова.
Время от времени кто-то из бойцов падал, хватаясь руками за лицо. Замолчал взводный «Максим». Ненадолго.
– Гранаты к бою! – заорал Кондрашов, когда немцы приблизились к дистанции броска. Их танки вдруг разделились. Два пошли в левую сторону, три в правую. Вот тут-то бронебойщики и врезали. Один из «Т-III» – а это оказались именно они – вдруг закрутился на сбитой гусенице, второй просто остановился, чадно задымив. Рысенков успел снять танкиста, неосторожно высунувшегося из люка.
Немцы уже приблизились метров на сто к позициям роты, когда внезапно полыхнула стена огня. Это лейтенант Уткин привел в действие свои фугасные огнеметы. Зрелище было потрясающим – квадрат сто на семьдесят метров буквально превратился в геенну огненную. Жаль, что сработали не все. Где-то перебило провода. А где-то огнемет разорвало осколком снаряда. Точно. Именно взорвавшийся огнемет был тем самым пламенным облаком, впечатлившим Рысенкова в начале боя.
Отбились?
Пламя не давало немцам подойти к позициям роты. Страшная штука эта зажигательная смесь. Как-то один боец себе случайно капнул на ладонь – так, пока капля не прожгла насквозь мясо и кости, не потухла. Еще дотлевала потом в земле. Обозленные немцы снова начали обстрел. А после того как пламя успокоилось – снова пошли в атаку.
– Танки! Наши! – вдруг пронесся крик по траншее. Старший политрук облегченно выдохнул и обернулся.
Действительно, со стороны Чертового моста, взревая моторами, разворачивалась танковая рота – десять машин с красными звездами на башнях.
И Рысенков громко выругался.
«Т-38».
Экипаж – два человека.
Вооружение – пулемет.
Толщина лобовой брони – восемь миллиметров.
Этакая бронированная тачанка, которую переворачивало даже противопехотными минами. Да и чем она бронированная-то? Бронелисты держат пулю со ста метров – вот и вся броня. И тем не менее немцы развернули свои танки на нового врага. Они подставили борта бронебойщикам роты Смехова, прикрывая собой свою пехоту, упрямо ползущую вперед.
И как на полигоне стали расстреливать «тридцатьвосьмерки».
Бензиновые костры заполыхали один за другим. Один из «Т-38» вдруг замер, и пулемет его заглох. Немецкий «Т-III» остановился и спокойно навел свою короткую пушку на заглохший советский танк…
– Да бейте же его, твою бога душу мать! – вдруг заорал старший политрук.
Бронебойщики, словно расслышав отчаянный крик Рысенкова, зацвинкали по броне немца. Еще мгновение и… И немец вспыхнул от попадания в бензобак. Но перед этим успел выстрелить, и наш танк разлетелся на куски. Как раз в тот момент, когда открылся люк…
