Сейчас километр до мелиоративной канавы. Потом сверну на запад к реке, пройдусь вдоль канавы.
Ее в шестидесятых сделали. В отвалах до сих пор кости, медальоны, медали…
Прохожу холмик с крестом. Это не могила. Здесь в прошлом году мы подняли бойца. Это у нас традиция такая – на месте его смерти делать могильный холмик. Делать крест. Под крест складываем вещи бойца. Здесь лежит ржавая лопатка и труба от противогаза. И гильзы, гильзы, гильзы…
Где-то рядом еще лежат.
Но где?
В лагерь я возвращаюсь в восьмом часу.
Так ничего и не нашел. Два полтинника, утопил в реке, море осколков – один из них длиной сантиметров сорок, две трехлинеечные обоймы.
Ну, ничего. Вахта у меня только начинается.
Устал без толку бродить. В лагере уже суета. Все вернулись. Оказывается, не только у меня сегодня день в ноль прошел. Железа – море. Бойцов – нет. Настроение у всех…
Да обычное настроение. Рабочее. День на день не приходится. Нет бойцов? Зато проверена часть территории. Земля, конечно, каждый год выталкивает кости. На одном и том же месте шерстим уже который год – и бойцы, бойцы, бойцы… Надеюсь когда-нибудь приехать на Вахту и не поднять ни одного бойца. Может быть, и доживу до такого.
Иду в землянку – переодеваться-переобуваться. Снимаю болотники. Ноги взопрели в резине. Меняю носки. Надеваю тапочки. Да, да. Тапочки. Дождя уже нет. В тапочках у костра – милое дело посидеть. Старые носки – один день всего походил – вывешиваю проветриваться на березу около землянки. Будет дождь? Постираются. Не будет – высохнут. Да и фиг с ними. Их у меня еще есть.
Иду к костру. Ужин уже готов. Гречка с тушенкой. Рита, в честь моего приезда, расстаралась на салатик. Я, правда, траву не очень люблю. Свою порцию отдаю школьникам. Им все равно чего жрать. А я лучше хлеба с горчичкой и салом.
Сидим, трындим. Я изображаю из себя старого деда, как и полагается. Ем, ворчу, кряхчу. Детям забавно. А мне тоже.
– Завтра Еж приедет, – говорит Ритка.
– Да ты что? – радуюсь я. Со школьниками, конечно, забавно. А с Ежом оно веселее. Еж он же – Еж. Да сами потом узнаете. – А с кем, один, что ли?
– Не. Еще Змей, Дембель, Буденный, Юди… – перечисляет она.
Отлично. Компашка собирается что надо.
Еж – Андрюха Ежов. Мы с ним катаемся в «Поиск» уже лет десять. Ну, или десять с половиной. Про него рассказывать не получится. Его надо видеть и слышать.
Змей – Серега Загарских. Кликуха оттого, что он носит очки. Сначала была Змей Очковый. Потом стала просто Змей. Не потому что – хитрый. А просто так получилось.
Дембель стал Дембелем в прошлом году. Весной. Он тогда и впрямь был дембелем – сержант запаса Шемякин. Из армии приехал домой, переоделся – и на Вахту. Вахта – она не отпускает. Я вечно его фамилию путаю с Шамриковым-младшим. Почему младшим? Да потому что тот ездит в Поиск вместе с отцом – дядей Вовой.
А почему Шамрикова-младшего Буденным называют? А он как-то купил себе буденовку и в одних трусах скакал вечером по лагерю со сменным стволом от немецкого «МГ» в руках. Причем трезвый скакал. А когда выпил – то залез на Дембеля и, изображая из себя конную армию, поскакал на нем в Северодвинск. В смысле, в лагерь ребят из Северодвинска. Не доскакали, ибо упали. Эх… Жаль, что не с моста. Веселее было бы. Просто упали в лужу. Поэтому и прилепилось – Буденный.
Юди – он же Женька Юдинцев. Гора мяса и плоти. Здоровый, как накачанный бегемот. Терминатор рядом с ним – тощий узник Бухенвальда.
А почему клички у них? Да потому что по рации очень неудобно вызывать по именам и фамилиям. Считай, что клички – это позывные.
– Еж, Еж, Змей на связи. Как у вас?
– Змей, прием. Глухо. У вас как?
– Аналогично. Еж, Дембель фляжку достает. Мы у полутонной воронки. Бегом, пока не кончилась.
– Змей, если фляжка кончится до моего прихода…
Дальше идет игра слов. Вполне себе переводимая, но непечатная.
У Ритки позывной – Мать. Очень удобно, кстати. Если что, можно послать к матери по матери.
А у меня какой? Хе… У меня много позывных в Интернете. Зеленый бывает, Годзилка бывает, Зубастый бывает…
А по рации я… Только громко не ржите.
Белоснежка.
Да, да. Белоснежка. Тоже как-то было… Сидим, значит, отдыхаем около раскопа. Перекуриваем. Еж мне и говорит: Лех, ты у нас писатель-сказочник? Расскажи-ка нам какую-нибудь сказку. Ну, я и рассказал порноверсию «Красной Шапочки». А там фантазия у мокрых, грязных, уставших мужиков, конечно же, разыгралась до групповухи с Белоснежкой. Ну, вот кто-то и ляпнул:
– Леха, ты же лучше Золушки с Белоснежкой сказки рассказываешь!
Хрен его знает, рассказывала ли когда-нибудь Белоснежка своим гномам эротические сказки, но позывной так ко мне и прилип. В отместку я их стал называть семь гомов. Именно гомов, а не гномов. Ибо не фиг изгаляться над Дедушкой.
Хорошо, что приедут. Нет, конечно, и с Юркой Семененко интересно, и с дядей Вовой, и с Матерью. В смысле, с Ритой.
Но с этими опездолами забавнее.
– Поезд у них в шесть утра, так что около двенадцати будут, – говорит Рита.
Я молчу, доедая остатки ужина, и киваю:
– Ну, хоть одну ночь нормально поспим. А какие планы на завтра, Мать?
