Охотник знал, что это его воспоминания, что это было в прошлом, что он участник этих событий, но не мог вспомнить ничего более. Только картинку и крики на странном языке, так не похожем на тот, на котором он сейчас думал.
А думал он просто, как ребенок, едва научившийся концентрировать мысли, как шизофреник с разорванным волей судьбы сознанием. Попытки собрать мысли воедино приводили к тому, что начинала болеть голова – сильно, до тошноты, до острой, пронизывающей голову боли – пусть и ненадолго, но боли, едва не разламывающей череп. Мозг будто давал понять: «Не спеши! Не пытайся восстановить все в один миг, можешь потерять все! Терпи. Доверься времени, оно все залечит».
И он доверился. Отпускал свое сознание, и оно плыло по волнам памяти, спотыкаясь на непонятных, необъяснимых событиях.
То, что Охотник видел в последние дни, то, что случилось с ним в доме Аньки, он помнил прекрасно, но не мог объяснить. Почему, как он сумел избавить девушку от болезней, заставить ее забыть пагубную привычку употреблять алкоголь? Откуда у него такая сила? Умение?
Когда-нибудь узнает. Но не сейчас. Главное, что он хотел это сделать, мог сделать и сделал. Почему хотел, какое ему дело до опустившейся алкоголички – не задумывался, потому что задумываться о чем-то может только полноценная личность. Животное живет одним днем, часом, секундой, запоминая только то, что способствует выживанию.
И Охотник запоминал.
Незаметно провалившись в сон и проспав около часа, Охотник проснулся от непонятной тревоги, коснувшейся его сознания. Так бывает, когда спящий зверь, еще не очнувшись, слышит-чует стаю чужаков, крадущуюся мимо его логова. Он не вскакивает, не начинает злобно рычать, готовясь к бою, нет, зверь затаивается, чтобы оценить ситуацию. Не поняв, драться следует или бежать, сможешь ли выжить. Частенько лучше спрятаться и переждать, чем героически вступить в бой грудь о грудь с чужаком-неприятелем.
Мозг раскинул сеть-паутину невидимых силовых нитей, все дальше и дальше проникая в толщу стен тоннеля, и через несколько секунд сеть затрепетала – кто-то двигался в тоннеле, параллельном этому. Все нити стянулись к объектам, прекратив сканирование в других местах, и начали жадно, извиваясь, будто черви, ощупывать-облизывать тех, кто осторожно, не издавая лишнего шума, шел в подземелье.
Пятеро. Пятнистая форма, шлемы, маски, закрывающие лица, оружие – на плече и на боку. Фонари не горят, идут в кромешной темноте. Аура настороженности, внимания, готовности к насилию и угрозы.
Через стену. Не опасно.
Охотник снова закрыл глаза и провалился в сон.
– Эй, ты тут?! Эй!
Анька в ужасе начала ощупывать пространство вокруг себя, схватила что-то упругое, горячее… и завопила еще громче:
– Ай! Кто тут?!
Широкая ладонь закрыла ей рот, и Анька забилась, как рыба, вытащенная на воздух, не в силах противостоять могучему объятию. Еще секунда, и сердце ее бы разорвалось от ужаса, но… знакомый голос успокоил:
– Молчи. Нельзя шуметь.
Анька замерла, обмякнув, будто из нее выдернули скелет. Рука подержала ее еще немного, затем отпустила.
– Ты! – выдохнула Анька. – Да я едва не обмочилась от страха! Чего молчал-то?
– Спал.
– Спал он! – нарочито-возмущенно буркнула женщина. – Он спал, видишь ли! Слушай, как тебя вообще звать-то? Мы с тобой уже… хрен знает сколько, а я даже не знаю, как тебя звать! Как твое имя?
Охотник молчал, мучительно напрягая застонавший от боли мозг, затем оставил попытку вспомнить:
– Не знаю.
– Как это – не знаю? – искренне удивилась Анька. – Это как так? Ну, у тебя есть же имя! У всех есть имена! Я вот – Аня, Анька, Анна. А ты?
– Я не знаю! – неожиданно для себя резко и гневно сказал Охотник, и Анька отпрянула.
– Да чего ты? Я же просто спросила!
Она помолчала и вдруг обрадованно сказала:
– Поняла! Я поняла! Ты из этих… я видела по телевизору – люди не помнят, как их зовут, кем они были, как попали в это место! И ты такой!
– Какое место?
– Ну… разное место… – Анька не нашлась, что сказать, подумала пару секунд и добавила: – Ну вот кто-то вдруг оказывается на вокзале. Стоит и не помнит – кто он, откуда, документов нет у него – как узнать свое имя? Его в больницу – он там живет какое-то время, его показывают по телевизору, и семья находит! Здорово, правда?
– Нет! – Тон Охотника опять был резок, почти груб. – Никаких больниц! Никаких телевизоров!
– Ну это я так… просто рассказываю, что видела! – слегка обиделась Анька. – А ты опять сразу в бутылку лезешь! Обидчивый какой-то! Я же своя, я за тебя! Я всех за тебя порву! Ух, ты мой хороший… раненый… иди сюда, иди…
Анька нащупала плечо Охотника, прижалась к нему, положила на него голову и стала потихоньку гладить по лохматой макушке:
