Он отстегнул ремень, задрал гимнастерку, и я увидел не очень глубокую, вертикальную ранку как раз между лопатками.
— Ну что там? — нетерпеливо опросил капитан. Я доложил.
— Пустяки. Залатайте пластырем, до свадьбы заживет.
Я сделал, как он велел. Капитан подпоясался, оправил гимнастерку и вдруг хлопнул себя ладонью по лбу:
— Чуть не забыл. Я же почту для роты принес.
Чапичев расстегнул сумку, вытащил небольшую пачку писем. Конечно, он не мог не заметить, как жадно, как пристально я смотрел на его руки и на эти письма.
— Все еще ждете, Прянишников?
— Все еще жду, товарищ капитан.
— А может, не надо.
— Надо.
— Неужели вам нужна для жизни иллюзия, нужна несбыточная надежда?
— Значит, нужна. Вы извините меня, товарищ капитан, но не пойму я вас. Вы же замполит, должность у вас такая… ну, чтобы… утешать людей, что ли. А вы почему-то из меня надежду искореняете. Вы же обязаны…
— Я обязан говорить только правду, товарищ Прянишников. Только правду.
— Всегда и везде правду?
— Всегда и везде, товарищ Прянишников. Я коммунист и сражаюсь за новую, правдивую и честную жизнь для людей. А новое нельзя построить на вымысле и лжи, даже на самой красивой лжи. Вот я и служу правде, всегда говорю правду. Такая у меня должность, товарищ Прянишников.
— Я понял вас, товарищ капитан.
— Вот и прекрасно.
— Только вы из меня мою надежду все равно не искорените.
Капитан повел плечом:
— Вольному воля. А я не утешитель. На это не рассчитывайте, Прянишников…
— Не нуждаюсь я в утешении…
— Ну и хорошо. А теперь пойдемте, ротный, проверим оборону. Передышку, я думаю, нам дали короткую. Скоро опять полезут…
Я полз вслед за капитаном и думал: «Он, конечно, смелый и, наверное, очень правдивый, честный человек, но зачерствел, как прошлогодний сухарь».
Сейчас, когда я пишу это, мне стыдно за такие глупые мысли. Какого еще сочувствия я ждал от капитана Чапичева? Он сквозь огонь пробрался к нам в роту на самый опасный, можно сказать, смертельный рубеж, чтобы разделить с нами общую участь. Так в чем еще больше может выразиться сочувствие человека к человеку?
Капитан верно угадал: передышка оказалась короткой. Немцы предприняли новую атаку. На этот раз им удалось добраться до наших окопов. Не всем, конечно, а тем, которые уцелели от нашего огня.
— На левый фланг, бегом! — приказал мне капитан.
Я побежал на левый фланг, сообразив, что там создалось особенно опасное положение. Но за поворотом траншеи споткнулся на что-то мягкое, горячее и упал. Вернее, мне показалось, что я споткнулся. На самом деле, это взорвалась граната и меня ранило. Чья граната — наша или вражеская — я до сих пор не знаю.
Очнулся я в блиндаже на той же самой высотке, которую мы ночью отбили у немцев. Я лежал на нарах у стены. Посреди блиндажа стол, на нем керосиновая лампа с хорошо протертым стеклом. Светила она так мирно, так по-домашнему, будто не на войне, а где-нибудь в тихой деревушке. Это меня удивило. Ведь я только что был в бою. Но еще больше удивился я, когда увидел за столом капитана Чапичева. Он что-то писал. Лицо у него было спокойное, задумчивое…
Я чуть приподнялся на нарах, хотел что-то сказать, но лишь тихо застонал. Капитан прислушался, потом вышел из-за стола, присел на нары, склонился надо мной:
— Привет, Прянишников. Стонешь — значит, живой. Я не думал, что ты так легко отделался.
Легко? Ну да, легко! Я чувствовал себя так, будто хорошо выспался и отдохнул после трудной работы. А то, что я весь в бинтах, как в пеленках, меня не пугало.
— Отбили? — спросил я.
— Отбили! — ответил капитан и добавил: — Здорово отбили…
— Сейчас уже вечер?
— Да, вечер.
— Наши пришли?
— Пришли. Весь батальон пришел и еще другие, от соседей.
— Это хорошо.
— Лучше быть не может, — подтвердил капитан.
— А что вы сейчас писали, товарищ капитан, стихи?
— Нет, Прянишников, не стихи. Я писал политдонесение. И как раз о вас начал писать.
— Обо мне? Интересно, что же?
— О том, как вы сегодня воевали. Хорошо воевали. Смело.
— Не так это, товарищ капитан. Вы же сказали, что всегда говорите правду. Зачем же вы меня неправдой утешаете.
— Это правда, Прянишников. Для первого боя вы воевали очень хорошо. И вам полезно это знать. Увереннее будете жить, увереннее воевать.
— Полезно? Да, но польза и правда — не одно и то же. Я знаю…
— Ничего вы еще не знаете, Прянишников, — сказал капитан, еще ниже склонившись надо мной. — Ничего не знаете, — повторил он. — Но это дело наживное. Опыт жизнью приобретается, у вас еще все впереди.
Лицо Чапичева вдруг стало каким-то особенно добрым и ласковым, что я даже удивился, спросил:
— А вы добрый, товарищ капитан?
— Не знаю, — ответил он.
— И я не знаю. Я видел вас равнодушным и видел злым. Особенно когда вели огонь по фашистам. У вас было тогда такое лицо…
— Какое?
Я рассказал, какое у него было лицо. И оно тотчас снова стало таким. Капитан даже зубами скрежетнул.
— Ненавижу… Всю их звериную фашистскую породу ненавижу. И еще больше ненавижу за то, что они вынудили меня убивать их…
Он порывисто встал, прошелся по блиндажу, и, когда снова присел рядом со мной, лицо его было уже сравнительно спокойным.
